Wednesday, October 2, 2019

Из разных вселенных. Об этике плюралистического солипсизма



Один из широко распространенных ответов на вопрос “что такое философия” таков: философия пытается понять, как устроен мир. 

Однако прежде, чем можно будет говорить об “устройстве мира”, необходимо будет ответить еще минимум на три вопроса:

- что мы понимаем под словом “устройство”
- кто этот самый “я” (или эти самые “мы”), который пытается понять это устройство
- что в данном случае обозначается словом “мир”

Задавать эти вопросы можно в любом порядке, поэтому начнем с третьего. Что это за “мир”?

Скорее всего, человеку иных эпох и культур показалась бы странной сама постановка вопроса об “устройстве мира”. Основной вопрос философии они сформулировали бы как-нибудь иначе. Впрочем, само слово “философия” человеку, не знакомому с эллинской интеллектуальной традицией, не было известно - что не мешало ему ставить некие предельные вопросы и искать на них ответы.

Если же говорить о современности, то вопрос “как устроен мир” является предельным вопросом науки, причем прежде всего науки естественной - а вовсе не философии. 

Когда-то в европейской культуре то, что называлось словом “философия”, включало в себя и науку. В университетах Средних веков и Ренессанса факультеты “свободных искусств” включали семь дисциплин, разделенных на два блока - “квадривиум” и “тривиум”. Квадривиум, состоящий из арифметики, геометрии, астрономии и музыки, можно уподобить нынешним “точным наукам”, а тривиум (грамматика, риторика и логика/диалектика - “гуманитарному знанию”. Раскол в университетскую систему знания был заложен фактически с самого ее основания. Предметом “теологии” было “сверхъестественное” - философии” же, записанной в “служанки теологии”, оставалось на долю “естественное”. Вот отсюда и возникает вопрос “как устроен мир” - потому что философии в свое время было оставлено именно “естество”, то есть “природа”, сотворенная божеством и функционирующая по предписанным божеством законам.

Казалось бы, в эпоху Возрождения и в начале Нового времени единство знания начало восстанавливаться - в интеллектуальном пространстве Европы стало утверждаться положение об автономности и самостоятельности познающего, которому больше не обязательно опираться на внешние авторитеты. Но тут же возникло новое разделение. Из философии выделилась так называемая “естественная философия” (ее также называли “экспериментальной”). Именно она впоследствии и стала тем, что получило название “естественной науки”. 

Вот именно в рамках этой “экспериментальной философии” - или “естественной науки” - и появилась идея “устройства” в современном смысле этого слова. По-английски наш вопрос - “как устроен мир” - будет звучать иначе, но смысл останется примерно тем же - “как мир работает”. Такой вопрос о мире может быть задан только внутри определенного мифа, нового мифа. Одна из смыслообразующих мифологем этого мифа носит название “механицизм”. Эта мифологема представляет собой базовую эпистемологическую установку, согласно которой мир есть ни что иное, как машина, механизм - и работает так же, как работают созданные человеком механизмы. 

Вопрос об этом мифе, мифе “мира-как-машины” - как этот миф складывался, из каких источников появился, как развивался и в каком виде существует сегодня - крайне интересен и важен, но об этом разговор пойдет в другой раз. В данном же случае нам важно, что вопрос “как устроен мир” есть центральный вопрос не философии как таковой, а именно науки, естественной науки. исследующей то, что она считает мировым механизмом, состоящим, в свою очередь, из множества машин - машин, так сказать, второго порядка, локальных замкнутых систем или аспектов механизма универсального.

Ирония ситуации заключается в том, что наука не имеет права говорить о мире - о “мире в целом”. Этого права ее раз и навсегда лишил Иммануил Кант, до сих пор приводящий в бешенство многих теологов, проповедников, ученых, популяризаторов науки и наукопоклонников. Дело в том, что Кант прозрачно обосновал, что в отношении таких понятий, как божество (“совершенное существо”), “душа” (“я”) и “мир” (именно “мир как целое”) не может быть вынесено корректное научное суждение - а потому невозможно построить в качестве научного проекта ни “рациональную теологию”, ни рациональную психологию”, ни “рациональную космологию”. Ни один из вышеперечисленных предметов не дан нам в непосредственных ощущениях, не является нам в чем-то поддающемся измерению и анализу. Это идеи нашего ума, а стоит ли за этими идеями какая-то реальность или нет - невозможно научным образом проверить и доказать.

В отношении божества и души (эти слова можно заменять, в зависимости от обстоятельств, на “абсолют”, “совершенство”, “я” и т.д.) кантовский запрет многими усвоен - даже теми, кто никогда не открывал не только труды кенигсбергского философа, но и учебник по философии. Споры в отношении божества и души идут в основном о том, какая из конфликтующих сторон должна предъявлять доказательства, а какая имеет право уклониться и навязать свою точку зрения в качестве истинной остальному человечеству, поскольку другая сторона не может обосновать свой тезис. И многим кажутся убедительными рассуждения некоторых сциентистов, согласно которым бремя доказательства лежит на стороне, утверждающей идеи существования божества и души, но не на стороне, эти идеи отрицающей. Принцип “несуществования” получает презумпцию истинности - пока не доказано обратное. А доказано обратное быть не может по формальным эпистемологическим основаниям (тем самым, кантовским), поэтому сциентисты-отрицатели полагают, что их точка зрения может считаться подлинно научной. 

Можно ли признать корректным такой дискуссионный ход? Если рассуждать строго, то, конечно, нет. Как уже было сказано, рассматриваемые предметы (божество и душа) не являются чем-то эмпирически наблюдаемым, но являются чистыми идеями или принципами, в отношении которых утверждение их истинности или ложности являются абсолютно равноправными. Настоящей позитивной (то есть той, о которой говорили философы-позитивисты) естественной науке безразлично, какой ответ будет дан. Впрочем, точно так же не может считаться ложным утверждение о существовании летающих розовых слонов. Зоологу не нужно выносить окончательное суждение по этому вопросу, летающий розовый слон может стать предметом их науки только в том случае, если появятся некоторые свидетельства, подтверждающие его существование - имеющее, однако, что важно понимать, ненулевую вероятность.

Однако третья из упомянутых Кантом идей - идея “мира как целого” - вовсе не вызывает у современного светского образованного человека ощущения нерациональности. Казалось бы, научная дисциплина под названием “космология” не только может существовать, но прекраснейшим образом существует - не в качестве вероятности или потенции, но в самой что ни на есть актуальной актуальности.

Однако же идея “мира как целого” действительно столь же проблемна в качестве предмета научного исследования, как и другие две идеи, о которых говорил Кант - идеи божества и души. Мало того, рассмотрение идеи “мира” показывает неадекватность позиции, подразумевающей презумпцию отрицания в отношении идей существования божества и души.

Итак обратимся к миру - точнее, к идее мира. При этом уточним - мира как целого. Уточним, хотя увидим, что это уточнение является излишним.

Задумаемся, прежде всего, над самим словом “мир”.

Русским словом “мир” обычно переводят греческое “космос” и латинское “универсум”. При этом и в русском, и в английском языке слово “мир” имеет и другое, не менее распространенное значение “целостная область”. Миром может называться наша планета, план бытия (“этот мир”, “иной мир”). Уместны словосочетания “мир растений”, “мир книг” и т.д. Знаменитое разделение на два значения с разным написанием двух слов в старой русской орфографии представляет из себя достаточно позднее языковое явление и относится примерно к XVII веку. Слово “мир” по своему этимологическому значению вполне походит на греческое “космос” - украшенный”. “Мир” - это нечто “мирное”, то есть в данном случае устроенное, согласованное, не-хаотичное. И есть предположение, что однокоренным со словом “мир” будет прилагательное “милая”.

А вот с латинским словом возникает некоторая проблема. “Универсум” - это все существующее. Все - кроме (в христианской мысли) божества. Таким образом, универсум - не все, но все сотворенное. Греческое же “космос” изначально не несло такую универсальную нагрузку, поскольку космос имеет себе бинарную пару - “хаос”. 

Древнему человеку мир был дан в его полноте. Видимый мир дополнялся невидимым, описываемым в мифологии. Древнее мифологическое сознание не позволяло ставить под сомнения устойчивую племенную картину мира. “Тайное” же было ведомо шаманам, колдунам и жрецам. Рубежом на пути познания для человечества стал период, который психолог и философ Карл Ясперс назвал “осевым временем”. Это был период, когда в некоторых точках планеты возникла тенденция ставить под сомнение сложившиеся картины мира и начинать процесс познания как бы с чистого листа, заново, усомниться во всех утверждениях о реальности. В Греции, Индии и Китае возникает феномен нового свободного не обусловленного авторитетами размышления о “природе вещей”, которое мы нынче (во всяком случае, пока еще) называем словом “философия”.

С возникновением философии разражается так называемый “философский скандал”. Если сравнить между собой точки зрения различных свободно и индивидуально мыслящих философов, то может представиться, что они живут не в одном и том же мире, но в разных мирах - и потому-то их концепции так разнятся между собой. Однако предположение, что эти философы и вправду живут в разных мирах, было на тот момент слишком радикально даже и для самих философов. 


Одна из базовых установок человека заключается в том, что все люди (и все, с чем человек входит в контакт) находятся в одном мире - и что существует некий единственно верный способ его описания, а остальные являются ошибочными. Невозможность придти к философскому соглашению, которое положило бы конец спорам, и было тем самым “первым философским скандалом”, продолжающимся и по сей день. 

Этот скандал использовался греческими софистами для высмеивания “философов-догматиков”. Софисты в ряде случаев отрицали существование “объективной истины”, утверждая равноценность любых мнений. Поиск истины для них заменился совершенствованием в искусстве убеждения целевой аудитории. “Каков мир - нам неведомо и никогда не сможет быть ведомо”. Софист Горгий, как говорят, сочинил трактат “О небытии”, в котором последовательно доказывал три положения: 1. Нет ничего существующего. 2. Если нечто и существует, то оно не может быть познано. 3. Если нечто и может быть познано, то это познание невыразимо. 

Как можно увидеть, из “философского скандала” было несколько выходов. Софисты выбрали путь дискредитации размышления о реальности как таковой - во всяком случае, так об этом повествовали первые историки философии. Не факт, что это утверждение соответствовало действительности. Во всяком случае, нам известно, что другой софист, Протагор, задавал в качестве “меры всех вещей” самого человека. Из такого подхода к “философскому скандалу” могло бы родиться “модельное мышление” - но в европейской философско-научной традиции оно заняло легитимное место лишь в конце XIX века благодаря, в частности, математику и философу Пуанкаре с его концепцией “конвенционализма”. Однако идея, согласно которой реальность может быть относительно адекватно описана различными способами, до сих пор встречает серьезное противодействие в научном сообществе и вне его.

Это противодействие во многом связано с желанием быть первооткрывателем или хотя бы обладателем общезначимой универсальной и единственной истины. Что является аналогом стремления стать главным альфа-самцом в стае приматов, ее вождем - или хотя бы находиться в когорте приближенных. Конкуренты же, как правило, бились не за изменение существующего положения вещей в принципе, а за простую перетасовку персоналий. 

Вполне вероятно, что сама биологическая природа человека, природа стайного существа, заставляет его мыслить таким “универсальным” способом. Стая, превратившаяся затем в “племя”, должна быть едина - в том числе и в своем мировоззрении. Когда племя превращается в “народ” - принцип тоталитарного единства сохраняется. Сохраняется он и сейчас, несмотря на некоторый успех т.н. “либеральных” идей - на стадии перехода от “народа” к “общечеловеческому” объединению. И эта склонность к социальной тотальности на этом этапе может привести к мировой диктатуре, формированию нового “единственного верного учения” и последующей деградации человечества в результате подавления творческих процессов в нем. 

Этой новой - и, вероятно, последней - тотализации можно избежать, если человечество выберет плюралистический путь развития, в том числе и плюралистический путь познания, отказавшись от претензий на обладание “единственно верной истиной”.

Такой тоталитарный эпистемологический принцип можно было бы выразить формулой “один мир - один фюрер - один мировой закон - один путь его познания”.

В рамках такой предустановки, которая прежде всякого обоснования утверждает единственность и единство мира и единственный легитимный магистральный путь его познания - происходит концептуальная (может быть важнейшая) часть мировой войны, которая началась еще в доисторический период существования человечества. Можно предположить, что эту войну человечество унаследовало, будучи частью биосферы с присущей ей жестокой конкуренцией. 

В рамках этой мировой войны знание является, как весьма убедительно показывал французский философ Мишель Фуко, орудием и функцией власти. Именно властью знание утверждается в качестве такового, в качестве истины, которая навязывается подвластным, которой будут учить детей. Власть не склонна терпеть альтернативы в области знания - точно так же, как она не терпит альтернативных неподконтрольных ей структур, применяющих насилие. Монополия на насилие сопровождается и предваряется монополией на знание. 

“Мир” - это то пространство, в котором власть утверждает себя в качестве суверена. “Знание” же о мире - это инструмент, с помощью которого власть легитимирует себя, встраивая себя в мировые структуры. Власть позиционирует себя как управляющую часть мирового механизма. Она желает предстать божеством. А если и не самим божеством - то институтом, который является посредником между божеством и племенем, народом, человечеством в целом. А если не посредником - то владельцем тайны мирового закона. Власть боится, что альтернативные системы знания могут ее дискредитировать, что они представляют для нее страшную угрозу - и это не просто беспочвенная фобия. Альтернативные системы знания в итоге приводят к масштабному социальному переустройству. Для старой власти нет места в новых картинах мира. Король оказывается голым - то есть делегитимируется на концептуальном уровне. 

Вернемся, однако, к Канту. Кант был, как это ни покажется странным, если иметь в виду весь его жизненный облик, философом свободы. Именно в качестве провозвестника свободы воспринял его Фихте, когда, будучи еще совсем молодым человеком, ознакомился с кантовскими “Критиками”. К этому времени мейнстрим фронтира (простите) европейской философии пребывал в очарованном сне детерминизма. Правда, следует заметить, что сон этот был вполне динамичен, напоминая реальность дурмана или циклодола - атропиново-скополаминовую реальность. Фихте ощущал, видимо, себя сновидцем, который хочет, но не может проснуться. Проснуться ему помог Кант - впрочем, сходным образом и сам Кант говорил, что был пробужден от догматической спячки Дэвидом Юмом, первым радикальным критиком в новой европейской философии. 

Первая “Критика” Канта - “Критика чистого разума” - увидела свет в Риге в 1781 году. За восемь лет до первой французской революции - и через несколько лет после победы революции американской. Свою работу он вполне обоснованно считал “коперниканской революцией” в философии. Можно сказать, что Кант на новом витке развития человеческой мысли реализовал программу Протагора, поставив в эпистемологический, онтологический и этический центр самого человека. Каков этот самый “мир”, каково “божество”, и что такое “я” - нам неведомо. Мир нам является - как сущность (если у него есть сущность) он отделен от нас “экраном явлений”. Что за этим экраном? Кант называет эту заэкранную область “вещью-в-себе”. И познаем мы не эту вещь как таковую, а призму, сквозь которую мы смотрим. Эта призма имеет и чувственную, и рассудочную стороны. Именно эта призма и задает то, что мы называем, к примеру, пространством и временем (их Кант называл “априорными формами чувственности”). 

И было только вопросом времени, когда будет сделан следующий шаг. Когда философы зададут вопрос - а является ли эта призма раз и навсегда данной. А что, если она не единственна? Что, если ее можно трансформировать? Что, если можно менять призмы восприятия и познания точно так же, как человек меняет очки?

Но тут я забегаю несколько вперед. Вернемся к положению Канта о невозможности “рациональной космологии”. 

Здесь самое время вспомнить рассказ Хармса под названием “Мыр”. 

“Я говорил себе, что я вижу мир. Но весь мир недоступен моему взгляду, и я видел только части мира. И все, что я видел, я называл частями мира. И я наблюдал свойства этих частей, и, наблюдая свойства частей, я делал науку. Я понимал, что есть умные свойства частей и есть не умные свойства в тех же частях. Я делил их и давал им имена. И в зависимости от их свойств, части мира были умные и не умные. И были такие части мира, которые могли думать. И эти части смотрели на другие части и на меня. И все части были похожи друг на друга, и я был похож на них.

Я говорил: части гром.
Части говорили: пук времени.
Я говорил: Я тоже часть трех поворотов.
Части отвечали: Мы же маленькие точки.
И вдруг я перестал видеть их, а потом и другие части. И я испугался, что рухнет мир.
Но тут я понял, что я не вижу частей по отдельности, а вижу все зараз.
Сначала я думал, что это НИЧТО. Но потом понял, что это мир, а то, что я видел раньше, был не мир.
И я всегда знал, что такое мир, но, что я видел раньше, я не знаю и сейчас.
И когда части пропали, то их умные свойства перестали быть умными, и их неумные свойства перестали быть неумными. И весь мир перестал быть умным и неумным.
Но только я понял, что я вижу мир, как я перестал его видеть. Я испугался, думая, что мир рухнул. Но пока я так думал, я понял, что если бы рухнул мир, то я бы так уже не думал. И я смотрел, ища мир, но не находил его.
А потом и смотреть стало некуда.
Тогда я понял, что, покуда было куда смотреть,— вокруг меня был мир. А теперь его нет. Есть только я.
А потом я понял, что я и есть мир.
Но мир — это не я.
Хотя в то же время я мир.
А мир не я.
А я мир.
А мир не я.
А я мир.
А мир не я.
А я мир.
И больше я ничего не думал”.

Если бы в этом рассказе его абсурдно-лирический герой думал еще и о божестве, то мы получили бы еще более наглядное представление о тех ловушках, которые описал Кант. Ловушках, в которых запутывается человеческий рассудок, когда начинает размышлять об этих трех предметах.

Действительно, нам не дан мир-как-целое. Это только результат абстрагирования, метафизическая концепция. Если мир нам каким-то образом и дан, то не как целое, а как какие-то его части. А если подойти к вопросу, постаравшись уйти от предубеждений - то мы не знаем, части ли это. А если части - то части чего, какой вещи. Мы видим эти островки реальности как сопряженные друг с другом - но кто нам сказал, что не мы сами вкладываем в них эту сопряженность? И кто сказал нам, что они сопрягаются для всех одинаково? И кто сказал нам, что они сопрягаются одним способом в одно-единственное целое - и что это целое одно, что их не неопределенное множество? Может быть, эти части могут быть бесконечным количеством способом сложены в различные целостности? Хорошо, можете мне сказать - но тогда эти различные целостности сами сопряжены друг с другом и являют собой целое более сложного, более высокого порядка. Но тогда мы можем повторить всю эту умственную операцию еще один раз, и еще - и далее будут все черепахи, черепахи, черепахи. Дурная бесконечность по Гегелю. Впрочем, мы не обязаны доверять мнению Гегеля и не считать такую бесконечность дурной. Мы вполне можем уподобиться древним гностикам с их множеством уровней бытия, с демиургами космоса, над которыми начальствует демиург сверхкосмоса, а дальше начальники начальников и начальники начальников начальников - и так до бесконечности. Кстати, такой ход мысли вполне допустим - если продолжать мысль Канта. Одна из его антиномий - неразрешимых противоречий, на которые наталкивается рассудок при мысли о мире-как-целое - антиномия о финальной простоте или бесконечной сложности устройства мира. Эта антиномия может разворачиваться в две противоположные стороны - в сторону первокирпичиков, из которых сложен мир (существуют ли они или дробятся до бесконечности), и в сторону высшей целостности - достигается эта высшая целостность на каком-то уровне, или за каждым новым уровнем целостности нам будет открываться следующий уровень.

Итак, оказывается очевидным, что мы не вправе говорить о мире-как-целое как ученые, не можем обосновать и доказать его целостность. Эмпирически нам дано только то, что дано - множество элементов, некий массив данных - или массивы (во множественном числе). Единство же этого массива - это то, к чему мы привыкли. В нас встроена - или нам навязана - склонность мыслить о реальности как о чем-то едином. Нам так удобнее мыслить. Возможно, как уже было сказано выше, это свойство нашего мышления объяснима эволюционным образом - хотя не буду настаивать, поскольку у меня нет для этого достаточных оснований. “Мир”, если начать мыслить в терминах Делеза и Гваттари - это “тело без органов” тотализирующего реальность знания. Само оно никому не ведомо и никому не дано, но к нему “пристегивается” все то, что мы воспринимаем и мыслим. Любое нечто мы склонны считать деталью мира - мирового механизма, которого никто не видел. Сам Кант называл “мир” (наряду с “я” и “божеством”) - идеей разума, которая не может быть доказана или обоснована, но которая определенным образом организует наше мышление. Однако большой вопрос - совпадает ли организация нашего восприятия и мышления с организацией реальности как таковой. И далее - уместно ли разводить эти две вещи - наши “субъективные” восприятие и мышление и “объективную” реальность”. Мы не имеем обоснованного ответа и на этот вопрос. 

Таким образом оказывается - то, что мы называем “космологией”, есть учение не о мире в целом, но только о некоторой его части и некотором его аспекте. Еще точнее - о некоем аспекте некоего фрагмента, некоей области, о которой мы не можем сказать, является ли она действительно аспектом или частью целого - или оторванным ломтем среди других ломтей. Эти ломти вполне могут быть как-то сопряжены - но при этом не складываться в целостность вообще или складываться в нее множеством способов. И недаром в современной космологии возникает идея Мультиверса, а также идея множества “пузырей”-вселенных, в одном из которых обитаем мы. Причем эти ломти могут быть на деле не оторваны ни от чего - просто сосуществующими. Разумеется, проблема заключается именно в сопряженности ломтей - ведь если бы они были чужими друг другу абсолютно - то мы могли бы спокойно изучать свой ломоть, никак не связанный с гипотетически существующими другими ломтями. По поводу “иных миров” мы могли бы тогда вслед за Эпикуром сказать, что раз им от нас ничего не надо, то и нам от них нет никакого толку. Так Эпикур мыслил о богах - если они совершенны, говорил он, то им от нас ничего не нужно - в том числе и наше поклонение, а значит, бессмысленно и само наше поклонение им. 

Из всего вышесказанного запомним следующее. Реальность может оказаться беспредельно сложной и устроенной бесконечным множеством способов - или же никак в своей целостности не устроенной полностью согласованным образом. Любое утверждение такого плана - о единстве реальности или его отсутствии - есть предмет нашей веры, но не рационального научно обоснованного знания.

А теперь перейдем к понятию “общество”. К термину “социум”. А далее приблизимся к основной проблеме лекции - к этическому праву (или его отсутствию) мыслить друг друга в качестве частей одного и того же одинаково для каждого из нас устроенного мира.

Вспомним общие места квазифилософских построений, которыми нас пичкали в детстве. “Человек - существо общественное”. “Нельзя жить в обществе и быть свободным от общества”. Но никто из нас никогда этого общества - общества в целом - не видел и не ощущал. Произносившие эти фразы под “обществом” понимали только свой собственный социальный пузырь, в который собирались нас инкорпорировать по методу Прокруста.

Ни одному социологу не ведомо, что представляет собой общество в целом. С чем его едят - и чем оно питается. Что это за система - и как она соотносится с иными системами, с “внеобщественным”. Как функционирует, что дают в совокупности все процессы, которые в нем происходят. Андропов в свое время произнес сакраментальную фразу - прочел ее на стене, словно на валтасаровом пиру - “мы не знаем общества, в котором живем”. 

Со времен Маркса стало понятно, что наше восприятие реальности социально обусловлено - хотя бы частично. Но у нас нет возможности встать на некую идеальную позицию, с которой можно было бы увидеть общество как бы извне. Мы больше не верим в социального мессию. У нас нет волшебного фонаря, нет блюдечка, по которому катается наливное яблочко и демонстрирует нам адекватную карту социума. 

Социальная реальность оказывается подобной тому самому миру-как-целое, о котором у нас только что шла речь. Это абстракция, тело без органов. То ли божество, то ли недотыкомка, хитро подмигивающая учителю Передонову из углов. Мы всего лишь верим, что существует то, что мы называем обществом - существует как целое, согласованным образом, по каким-то пусть и неведомым нам законам. Или не верим - потому что не обязаны верить. Оно нам не дано. 

А что у нас есть? У нас есть наш собственный социальный мир. Индивидуальный и субъективный. В котором что-то появляется и из которого постоянно что-то исчезает. 

Социальный мир оказывается подобен миру-как-целое. Тому универсуму, о которым мы берем на себя смелость говорить, делая предположения, а то и претендующие на общезначимость суждения о его устройстве.

Как непредвзятые исследователи - мы можем для начала сказать только одно. Каждый из нас имеет свои представления о том, что такое общество, свой образ общества. Как таковое же, как общество-в-целом, оно не дано никому из нас. Даже если этот кто-то - дипломированный социолог с длинным научным титулованием и списком регалий. 

Мы являемся частями мира - мало того, сами воспринимаем себя даже не как части мира как такового, а как части нашего собственного мира - мира, как мы его себе представляем. И то же самое мы можем сказать и об обществе. Мы - части общества - части общества, как мы его себе представляем.

Таким образом, существует столько обществ, сколько индивидуумов, имеющих об обществе представление. Единое общество как целое оказывается недостижимой ни для одного из нас абстракцией. Нам удобно думать, что оно существует. Нам неуютно считать это единое общество фикцией. Может быть, мы правы. Может быть, наша интуиция единства нас не обманывает - ни когда речь идет об обществе, ни когда речь идет о мире. Но мы должны отдавать себе отчет, что в данном случае имеет место акт веры, но не обоснованное знание. 

Конечно, мы можем попробовать “сверить часы” и согласовать между собой свои представления об обществе и мире. Мы можем попробовать убедить других в своей правоте или навязать свою точку зрения силой, обманом или еще каким-нибудь образом. Но различие оттенков все равно сохранится - оно сохраняется даже в тоталитарных государствах, поскольку господствующая религия или идеология не в состоянии объять все детали, построить догматический рассказ, который включил бы в себя все мельчайшие подробности. 

Мало того, каждый из нас сам смотрит на мировую или социальную реальность под разными углами - в зависимости от ситуаций, в которых мы оказываемся, от наших изменяющихся эмоциональных, ментальных и иных состояний. Внутри нашего сознания конкурирует множество образов мира и общества - вытесняя друг друга, конкурируя, синтезируясь и вновь разделяясь. И в пределе мы можем придти к сократовской формуле “Я знаю только то, что ничего не знаю”. Таким образом, образов мира и социума может оказаться существенно больше, чем число индивидуумов, которые их представляют. 

Мы, разумеется, можем среди всех этих образов и моделей выделить некоторое количество архетипических образов и моделей - игнорируя обертона. Однако единства все равно не будет. И любая классификация архетипов может быть оспорена.

Дамоклов меч, висящий над индивидуумом - солипсизм. Солипсизм - это то испытание, через которое проходит познающий, когда он отделяется от первобытной нерасчлененности. Таков признак осевого времени - так Ясперс назвал период времени, когда человек получил возможность отделить себя от родоплеменного сознания и начать мыслить самостоятельно. При этом осевое время - это только возможность, причем возможность, которая может устрашить. Существует реактивное стремление - вернуться в племя, примкнуть к некоему социальному целому, разделить с другими мысли, чувства, переживания и картину мира. И эта апелляция к общности дает ощущение истинности того, что я чувствую и мыслю. Это то, что в в современной философии, социологии и психологии именуется “реальностью консенсуса”. 

Однако солипсизм логически неопровержим. Консенсус сам по себе не является доказательством истинности чего бы то ни было. Консенсус есть всего лишь согласие играть в одну и ту же игру по согласованным правилам. Однако сама эта игра может иметь мало отношения к реальности как таковой. Эта игра может быть уподоблена нейронной сети - вспышке, актуализирующей тот или иной нейронный узор, однако оставляющей незадействованной весь массив не участвующих в этой конкретной игре нейронов. И если играть в эту игру постоянно - может возникнуть ощущение, что то, что в игре не задействовано - попросту не существует. Что наша игра - и есть сама реальность в ее тотальности и абсолютности. 

Ирония заключается в том, что сами наши процедуры, с помощью которых мы пытаемся обосновать свою точку зрения, являются элементом той или иной игры. Мы пытаемся утвердить эти процедуры в качестве консенсуса - и создаем на этой консенсусной основе системы логики, методики доказательства. Все они базируются на определенной аксиоматике и на базовых логических принципах - и все они сами по себе недоказуемы. Все они являются продуктом консенсуса - и если консенсус упраздняется, они перестают действовать, поскольку собеседник может выйти из игры, предложив другую игру. Догматический логический консенсус был взорван в середине XIX века, когда появились альтернативные геометрические и логические системы. 

Полноценная индивидуализация же предполагает, что все элементы всех предлагаемых консенсусов индивидуум способен осознать как таковые - как продукты тех или иных соглашений - и поставить их под сомнение. Отстраниться от всех социальных игр хотя бы в своем сознании, то есть не уходя отшельником в пустыню в поисках необусловленного знания. Даже если такое отстранение оказывается невозможным в полном объеме - то хотя бы предполагать возможность такого отстранения, используя всю ту же формулу “я знаю, что ничего не знаю”.

Проблема нашей интуиции о единстве мира и социума заключается как раз в том, что это не реальное единство, но единство, которое мы мыслим в себе и для себя - и пытаемся предложить свое видение этого единства другим людям и всему остальному миру (или, забегая вперед, всем мирам). Это наше индивидуальное воображаемое единство - которое лишь частично находится в состоянии консенсуса с картинами мира и общества, которые имеют другие существа. И этот зазор между воображаемым и реальным единством представляет из себя одну из фундаментальных (если не самую фундаментальную) этическую проблему.

Мы - часто по умолчанию - предполагаем, что другие играют с нами в ту же самую игру, в которую мы играем с ними. Однако эти игры могут очень сильно различаться. И это не одна игра - или одна, но сложнейшая, состоящая из множества игр меньшего порядка. Это конгломерат политических, экономических, интеллектуальных, эмоциональных, ценностных игр. Игры в любовь, в дружбу, в те или иные виды партнерства. Мы предлагаем другим играть по нашим правилам - часто не уточняя их, и тем более не ставя их под сомнение. И это даже в том случае, если мы стараемся играть честно, а не занимаемся подтасовками, манипуляциями, не практикуем двойные стандарты. Мы можем честно не понимать, что игра другого существа - это не та же самая игра, в какую пытаемся с ним играть мы. 

Итог такой непроясненной игры - точнее, несогласованного конгломерата игр - взаимонепонимание и огромное количество взаимных претензий, обид - в итоге ненависть и отчуждение, подозрение в злонамеренности и злокозненности. Как может другой человек не видеть того, что мне очевидно? Как он может, как он смеет не чувствовать того, что чувствую я, а вместо этого видеть, думать и чувствовать что-то совсем иное? 

При этом ситуация осложняется за счет специфики систем коммуникации. Консенсус, о котором вы вели речь выше - во многом является именно языковым консенсусом. Некоторые мыслители утверждали, что о понимании (взаимопонимании) вообще не приходится вести речь - и понимание как таковое вообще можно исключить из философского рассмотрения. Мы просто используем при взаимодействии одинаковые слова - и не в состоянии прояснить, обозначают ли эти слова одну и ту же реальность для каждого из тех, кто вступил во взаимодействие. В выраженном случае нарушения золотого правила этики и кантовского категорического императива ситуация может выглядеть таким образом: “Я полагал тебя надежным и верным инструментом для достижения моих целей, но ты самым злонамеренным образом отказался от выполнения этой почетной миссии-функции, поскольку оказался законченным эгоистом - ты предал нашу дружбу, нашу любовь, наше партнерство, наше общее дело”. Само собой, “общее дело” было моим сугубо личным видением происходящего взаимодействия.

Если кто-то полагает солипсизм страшной, сводящей с ума и беспросветной картиной мира - то пусть посмотрит на вот эту в корне эгоистическую модель взаимодействия. И увидит, что это и есть тот самый солипсизм, только неотрефлексированный, неявный, подспудный, бессознательный или полусознательный. 

Из солипсизма как такового есть несколько выходов. В солипсизм полного небытия. В солипсизм тоталитаризма. В плюралистический открытый солипсизм. В солипсизме небытия солипсист в итоге отвергает и свое собственное существование. Насколько часто он встречается на практике - неизвестно, поскольку таким людям по идее некому и незачем оставлять какие-либо свидетельства. Но с уверенностью мы можем сказать, что солипсизм тоталитарный в той или иной степени своей рафинированности распространен весьма широко, почти тотально. 

Для тоталитарного солипсиста он сам является своего рода гениальным режиссером его собственного кукольного театра - только актеры-марионетки почему-то не слушаются его. То ли он сам не достиг еще высот мастерства, то ли в тех, кто по природе вещей должен быть исполнителем его воли и желаний, вселился какой-то злой дух - и это последнее разрушает солипсическую модель, но лишь частично. Солипсист превращается в солипсиста-экзорциста, изгонятеля злого духа, пытающегося вернуть марионеток под свой контроль, подобно Карабасу-Барабасу. 

Тоталитаризм, очевидно, имеет солипсическую природу. Он не предполагает Иного, Другого. Солипсист-тоталитарист при этом вполне может верить в объективный внешний мир и в существование других людей - но видит их кальками самого себя, бесконечно размножившимся агентом Смитом из фильма “Матрица”. Или, если солипсист-тоталитарист антиэгалитарен - то он видит иерархическую систему, в которую может входить даже и не как ее глава - но он будет отождествлять себя с волей этого главы. Эта система - он сам, и нет иного. Одна воля, одна мысль, одно чувство. Один мир, один социум - и одна полностью адекватная их картина.

Альтернативный выход из солипсической точки, точки эпистемологического нуля - солипсизм открытый, плюралистический.

Открытый плюралистический солипсизм предполагает, казалось бы, несовместимые вещи. Что я существую в своем собственном мире - возможно порожденном моим воображением, моей слабо подконтрольной моему осознанному желанию творческой способностью - или навязанном мне извне, но при этом только и исключительно моим, навязанным неизвестно кем, но навязанным именно мне. 

Открытость же этого вида солипсизма предполагает существование Иного, Другого - множества иных и других, с которыми я имею точку соприкосновения. Именно точку - претендовать на большее было бы самонадеянным и вело бы при некритическом подходе к солипсическому тоталитаризму, описанному выше.

Актом выхода из солипсической точки - точки эпистемологического нуля - является акт веры. Иного способа выйти из этой точки нет, поскольку солипсизм невозможно опровергнуть не с помощью доказательства, ни с помощью апелляций к “очевидности”. Эта вера - вера в существование Другого.

Входя в контакт с кем бы то ни было, мы предполагаем, что тот, с кем мы контактируем, имеет ту же субъектность, что и мы сами - хотя и не имеем этому убедительных доказательств и иных свидетельств. Мы не можем быть уверены, что мы не находимся в состоянии иллюзии, в “матрице”.

Однако, устанавливая онтологическое равенство между собой и другим (тем, с кем мы входим в контакт), мы не можем просто поселить его в свой собственный мир - на это у нас нет не только оснований, но и этического права.

Мы не можем заранее сказать, в каком именно мире существует тот, с кем мы контактируем, в каком мире существует другой. Его мир может очень сильно отличаться от нашего. Другой обладает иным жизненным опытом, имеет - возможно - существенно отличающиеся от нас переживания, эмоции, мысли и т.д. 

В предельном варианте - этот другой в буквальном смысле слова обитает в своем собственном мире. Предположение, что мы живем в одном мире, но просто несколько по-разному этот единый для нас мир видим - тоже не может быть доказательно обосновано. 

С этической точки зрения предположении о том, что я и другой существуем в одном и том же мире, чревато выстраиванием иерархии. Я могу быть склонен считать, что я лучше понимаю, как устроен общий единый мир, вижу его лучше, лучше о нем информирован - а другой либо в меньшей степени информирован, либо злонамеренно искажает информацию о мире, его реалиях, происходящих в мире событиях и идущих в нем процессах.

Если предположить, что другой обитает в своем собственном мире, то окажется, однако, что этот мир не полностью обособлен от моего собственного мира. Наши миры соприкасаются. Соприкасаются в точке. В точке нашего контакта. Именно эта точка и является общей между нашими двумя мирами. 

Сообщаясь через эту точку коммуникации, мы можем попытаться рассказать друг другу о положении дел в наших мирах. При этом стоит учитывать все сложности процесса коммуникации и трудности перевода с языка одного мира на язык другого мира. Следует допустить, что одни и те же слова в разных мирах значат принципиально разные вещи, имеют принципиально различную смысловую нагрузку, контекст и коннотации.

Предположение об “иномирности” другого дает другому своего рода презумпцию искренности - если его информация в корне отлична от той, которой обладаю я, она может оказаться в его мире вполне достоверной. По сути, такой подход представляет собой онтологическую и эпистемологическую аналогию и бэкграунд евангельской заповеди “не судите” (она имеет место и в иных текстах и традициях - например, в буддийской “Дхаммападе”). 

Само собой, в практической сфере моего мира другой может видеться мне активным деятелем, трансформирующим мой мир в ту или иную сторону - его проекция в мой мир является частью моего мира, частью разнообразных процессов, в нем идущих. И, как я актом веры допускаю - и наоборот, моя проекция является частью мира другого. Но я не знаю, насколько эта моя проекция в мире другого соответствует моему собственному образу самого себя, моему образу моей личности, моему образу моих действий. 

Какие бы не возникали в моем мире коллизии между мной и другим - включая конфликты различных степеней остроты - фоном можно продолжать помнить о суверенности другого в его собственном мире. 

Вы можете меня спросить - зачем нам пользоваться такой сложной, громоздкой и непривычной конструкцией для цели, актуальность которой может показаться сомнительной, а сама тема - малозначимой?

Непривычность конструкции - небольшая беда. Мы все время привыкаем к конструкциям, ранее нам незнакомым. Мы привыкаем к технологическим новшествам и изменениям, которые они с собой несут. Мы примирились с коперниканской революцией - ныне широко распространены концепции мультиверса. Остается облечь концепцию мультиверса в практические этические одежды. 

Именно непривычность конструкции может привести к восприятию ее как сложной и громоздкой. На деле она достаточно проста - точно так же, как коперниканская модель была во многом проще аристотелевско-птолемеевской. 

Значимость же этой концепции - прежде всего в том, что она этически и эстетически предоставляет каждому существу право существовать в своей собственной реальности и при этом коммуницировать с носителями других реальностей. Таким образом реальность, в которой мы полагаем (ощущаем, представляем) себя существующими, колоссальным образом расширится, плоская поверхность станет трехмерным пространством. Работать над сближением альтернативных реальностей куда продуктивнее, чем принуждать других к своей версии единственной реальности. И сам другой будет восприниматься как целая вселенная, встречающаяся с моей вселенной - а не как атом рядом с другим атомом, не как шестеренка, цепляющаяся в мировом и социальном механизме за другую шестеренку, но почему-то считающая себя более толковой и компетентной шестеренкой. 

Wednesday, July 17, 2019

На тему "машин желания" Делеза и Гваттари

Особо утонченное издевательство над механицизмом - мыслить как машину любое нечто. Машины оказываются проникающими друг в друга, а не просто соприкасающимися. Детали одних машин оказываются включенными в другие машины - причем, возможно, не целиком, а своей частью, причем рационально не вычленимой из целостности детали. Нет принципа, нет алгоритма, согласно которому можно выделить из детали такого механизма то, что окажется деталью или частью детали другого механизма, проникающего в первый. Они взаимопроникают - но они несоизмеримы. А потому не сводятся к тоталитарному единству всеобщей машины. Это машины, гуляющие сами по себе, в том числе по пространствам других машин - и гуляющих - что важно - внутри нефункциональной неразличимости внутренностей их "простых" (казавшихся однородными и изотропными внутри себя) шестеренок, тем самым разрушая их изотропность. Мало того, они не только взаимопроникают, но и взаимовлияют - поэтому работа одной конкретной машины никогда не может быть рационально описана до конца. Любая машина оказывается непостижимой, иррациональной, апофатичной, бесконечно порождающей непредсказуемые фракталы. В итоге машИна всегда оказывается мАшиной - а Маша хороша, но не наша, ей невозможно обладать - в частности, обладать интеллектуально. Машина, как следует из греческого значения слова, "способствует" - но, открываясь уму и праксису как "способ", она никогда этому способу не тождественна.Особое издевательство над механицизмом - мыслить как машину любое нечто. Машины оказываются проникающими друг в друга, а не просто соприкасающимися. Детали одних машин оказываются включенными в другие машины - причем, возможно, не целиком, а своей частью, причем рационально не вычленимой из целостности детали. Нет принципа, нет алгоритма, согласно которому можно выделить из детали такого механизма то, что окажется деталью или частью детали другого механизма, проникающего в первый. Они взаимопроникают - но они несоизмеримы. А потому не сводятся к тоталитарному единству всеобщей машины. Это машины, гуляющие сами по себе, в том числе по пространствам других машин - и гуляющих - что важно - внутри нефункциональной неразличимости внутренностей их "простых" (казавшихся однородными и изотропными внутри себя) шестеренок, тем самым разрушая их изотропность. Мало того, они не только взаимопроникают, но и взаимовлияют - поэтому работа одной конкретной машины никогда не может быть рационально описана до конца. Любая машина оказывается непостижимой, иррациональной, апофатичной, бесконечно порождающей непредсказуемые фракталы. В итоге машИна всегда оказывается мАшиной - а Маша хороша, но не наша, ей невозможно обладать - в частности, обладать интеллектуально. Машина, как следует из греческого значения слова, "способствует" - но, открываясь уму и праксису как "способ", она никогда этому способу не тождественна.

Живые, не управляемые ни извне, ни изнутри, машины без деталей.


Wednesday, July 10, 2019

Проблема и парадокс публичного urbi et orbi высказывания в том, что разговор возможен только с конкретным "Ты", но не с множественным обезличенным и объективированным "вы".

Единое, Иное и этика "разных вселенных"

Единство апофатично и предполагает Иное. Без Иного Единое не абсолютно, ограничено и подразумевает исключение. Поэтому Единое не может мыслиться как замкнутая законченная система. Универсализации не могут быть запрещены, но следует предположить, что Единое/Иное допускает континуальное множество универсализаций, не находящихся в иерархическом соположении. Единое/Иное приоткрывается в апофатическом внедискурсивном мистико-этическом созерцании, которое не позволяет выстроить рассудочный иерархический "порядок вещей". Универсальное не тотально, поскольку распахнуто в Мультиверс, который можно мыслить единым в пространстве свободы и открытости всех его незамкнутых единств Иному. Замкнутое единство - оксюморон, симулякр, лжеединство. Иное, не открывающееся Единому - просто абстрактное Чужое, квинтэссенция ксенофобии, образ непознаваемого апофатического врага.

Из единства/инаковости Единого/Иного выявляется этическая максима: никогда не следует предполагать, что Другой един со мной в известном мне "порядке вещей" - и никогда не следует предполагать, что между мной и Другим нет и не может быть никаких мостов. Вселенные разные - но есть окошко соприкосновения, хотя бы в виде точки. Абсолютно сверхтекучая субстанция даже и через точку сделает возможной мгновенную и совершенную коммуникацию. Но, как и в подавляющем большинстве других этических коллизий (впрочем, возможно, что все они родственны вышеизложенной), я могу прикладывать эту максиму только к самому себе, но не к Другому.

Фуко и "объединительная паранойя"

"Тотализирующая объединительная паранойя" (Фуко) - от нее часто пытаются избавиться, впадая в паранойю различения, оборачивающегося навязчивым размежеванием. И напрасно тешить себя надеждой, что размежевание таит в себе благородную шизофрению. Ращепление объединяет в рамках одного индивида два "субсознания", две субличности, размежевание же отторгает одну из них и находит свою паранойю в локальном единстве, которое только и может вырождаться в тоталитаризм - в отличие от последовательно проведенной универсализации, подразумевающей единство самого Единого и Иного. Такое универсальное единство не тотально замкнуто, но принципиально открыто, непрерывно трансцендирует себя в иное, становясь сингулярностью, обладающей бесконечной скоростью. Объединение тотализирует только в том случае, если до того и параллельно имеет место процесс размежевания, формирующего квазиединства со все большим числом исключенных элементов. В зависимости от того, насколько велика энергия размежевывающего коллапсирования, может образоваться либо черная солипсическо-конспирологическая дыра схлопывающегося в себя эго, либо нейтронные звезды и белые карлики, вырожденный газ единообразного локального тоталитаризма (каковы были сталинский СССР и Третий рейх). Такой тоталитаризм представляет собой не единство, но атомарный коллективистский унифицированный солипсизм, который по сути ничего и никого не объединяет - за неимением субъектов соединения. У тотального нет Иного. Таким образом, объединение может быть тотальным в случае аппроприации Иного без самотрансцендирования. В результате, разумеется, обретается лишь симулякр Иного - и, следовательно имеет место лишь симуляция объединения, достигаемого попыткой тотального исключения и уничтожения Иного, объединения с которым не произошло и не подразумевалось. Унификация vs синтез.

Фуко связывает путем перечисления "разделение на части" и "пирамидальную иерархизацию". То есть разделение на части не является синонимом различения, но напротив, влечет за собой иерархический тоталитаризм. Тоталитаризм предполагает именно разделение. Единство в тоталитаризме достигается путем подчинения и подавления, но не открытостью к Ты-Иному, в которой отсутствует иерархия.

Таким образом, Фуко, с именем которого связывается identity politics, ставит под сомнение интерсекционализм еще до появления последнего в интеллектуально-социальном пространстве.

Интерсекционализм постоянно обнаруживает себя разделенным, полным локальных внутренних конфликтов ситуативным псевдосоюзом "исключенных", которые пытаются исключить те группы, которые более не являются коллективными подавляющими акторами. Если "белые мужчины" окажутся исключенными, то интерсекционализм просто повторит печальную историю ранних русских евразийцев, вдохновитель которых (Николай Трубецкой) предлагал попросту уничтожить "романо-германцев".

Исключить следует само исключение (выбрасывание за пределы), а не тех, кто совпадает с прежней оппрессивной группой по внешним идентификационным параметрам.

Вопрос же об исключении тех, кто продолжает практики исключения, остается открытым. Та самая "толерантность/нетолерантность к нетолерантным". Толерантность к нетолерантным (продолжающим использовать стратегии исключения) в пределе приводит к простому перевороту ситуации - когда бунт рабов приводит не к отмене рабства, а лишь к простой перемене мест рабов и рабовладельцев, оставляя системы подавления без существенного изменения.

Tuesday, July 9, 2019

Возможна постгностическая интерпретация Делеза и Гваттари

Возможна постгностическая интерпретация Делеза и Гваттари:

ДиГ: "Страты - это божья кара; стратификация вообще - полная система божьей кары. Но земля, или тело без органов, не перестает уклоняться от такой кары, ускользает, дестратифицируется, декодируется и детерриторизуется" (конец цитаты).

Постгностически осмысленное "тело без органов", пронизанное "свободными интенсивностями или номадическими сингулярностями" - это тот самый "дух", или "София", которая постоянно заточается в многоуровневую цитадель, но ускользает от мести архитектора цитадели.

Оформление может трактоваться вовсе не как творческая деятельность, а как напротив, редукция. Не как усложнение, а как упрощение. Как мы знаем из истории архитектуры, конструкции в какой-то момент стремятся к абсолютной лапидарности, к незамутненной (точнее, непроясненной) функциональности - будь то пирамиды или скребущие небо прямоугольные стекляшки 80-х прошлого века. Даниил Андреев называл одну из ипостасей планетарного демона "принципом формы". Но деконструкция таких форм - не распад, а на пределе творческих возможностей производимое усложнение. Концептуальная бомба, взрыв сверхновой, в ходе которого возникает вся ежемгновенно смахиваемая мандала. Песочный домик на тверди гераклитова огня, чья прочность - в динамическом сверхсветовом танце сингулярности. "Форма" - двуликий Янус. Одна стремится к "лептонной пустыне", другая - к бесконечной сложности организации - и оба состояния могут восприниматься как хаос. Любой кирпич рассыпается в безликий песок-без-песчинок, если его не расколдует фея деконструирующим умклайдетом. И тогда "тело" устремляется к "телу без органов" - а последнее может рассматриваться как "духовная вселенная" с бесконечным уровнем сложности, сквозь которую светит свет простого единства Единого и Иного - и запредельной инаковости этого единства.

Действительно, что такое "тело без органов", как не дух, который "дышит, где хочет", между всеми пластами и слоями, уложенными асфальтовыми катками лапидарной объективирующей формализации? дышит - и не только между, но и сквозь все пласты, словно поток нейтрино? Чем еще может быть дух в дискурсе, в котором тело становится тотальностью, а имманенция утрачивает Иное по отношению к себе? Тело без органов - отрицание телесности - точнее, снятие оппозиции тела и не-тела - "слои" же и "страты" оказываются симуляцией этой "телесной бестелесности" - в том случае, если воспринимаются как непрозрачные.

Делез и Гваттари: "Двойная артикуляция (страты) столь вариабельна, что мы должны начать с относительно простого случая",

Можно ответить словами Федора Симеоновича Киврина: "Это дубли у нас простые!" Здесь нет простых случаев и задач, имеющих решение. Множество мощности континуум невозможно начать считать, поскольку нет принципа выбора точки начала отсчета - и нет способа продолжать отсчет, даже если точка найдена, пусть и произвольно. "Общая модель" тут настолько же простой случай, как и то, что может нам представляться как "простой случай".

В итоге песчинка может оказаться либо "ничем" (однако антикулированным "извне", "ничем-в-себе" и "ничем-для-себя") - либо апейроном-атманом.

Существование "геологических страт", конечно, подозрительно (если зритель его располагает "под собой", то есть выводит его в область редуцированного псевдо-иного) - но и оно не безнадежно тотализовано. Тотализован привычный взгляд на "структуру" - мы околдовываемся ее кажущейся неподвижностью. Неподвижность заполнена движением неокамененного взгляда, который не есть что-то внешнее по отношению к "страте". Страта танцует - она своего рода неподвижный в своих бесконечных скоростях калейдоскоп. Кажущаяся неподвижной страта может быть чередой вечных Ницше-возвращений, плотно упакованным дежа-вю, бесконечностью, в которой мы все время ухватываем лишь карамазовский "инфернальный изгиб" - а в данном случае уместнее сказать "инфернальную складочку", игнорируя все несоизмеримое с моментами дежа-вю (не)пространство-(не)время.

Кстати, структуры обнаруживают себя именно в деконструкциях, поскольку вне операций деконструкции то, что видится как "структура", является только симуляцией структуры, каргокультовым соломенным самолетом, примитивным граффити на внешней стороне алхимического сосуда.

Зоологически мыслящие эгоистические гены-крокодилы

Делез с Гваттари прекрасны, как Гераклит. Возможно, их постигают только номадические дайверы из имманентно-недоступных внутренних Бали и Дахабов, но инопланетяне-сократики радуются, даже всего лишь серфингируя и сноркая - по поверхностям.

Вот, к примеру, в "Тысяче плато" ДиГ пишут о человеке-волке, которому заткнул рот психоанализ и который, как говорят, стал "весьма приподнятым, учтивым и уступчивым, "честным и скрупулезным", короче, он вылечился. Он отомстит за себя, напомнив, что психоанализу недостает подлинно зоологического видения".

Напророчили, блин, пришествие зоологически видящих. Вокруг сплошные зоологически видящие эгоистичные гены-крокодилы. Проходу нет - и все мстят, мстят и мстят. Но мстят они не психоанализу, а таким, как Делез и Гваттари - за то, что те проникли в их младенческую травмированность психоанализом - и только видящему ризому мирового древа известно, чем еще.

Нравится ли ныне Ницше, Делезу и Гваттари этот призываемый ими бестиарий - не знаю. Танцующие номады - о дикой охоте, на которой собак травят волками. Но там все собаки, собаки и собаки. Волком смотрит только заблудившаяся сразу во всех восьмидесяти уровнях стрелялки-ходилки-пожиралки Красная Шапочка.

Sunday, July 7, 2019

"Естественное" и "волевое"

Ах, вот еще с помощью какого инструмента определяется ныне "естественное" ("натуральное", "природное")! В оппозиции к "волевому", "волюнтаристскому"! Тем самым природа определяется как безвольная - и тем самым не имеющая цели. В таком дискурсе воля оказывается неестественной, а стало быть, не подлежащей естественному порядку с приписываемым этому порядку детерминизмом - и тут сциентисту придется начать говорить о свободной воле. Кстати, все эти не имеющие по формальной причине доказательной базы рассуждения о фиктивности свободы воли (свободы выбора, просто свободы) - ведут к тому, что и в социально-политической сфере внимание со свободы сдвигается на иные вещи - что располагает к подъему alt-rights. Логика "не лить воду на мельницу мракобесов", поскольку отклоняет от прямого познавательного пути, приводит к тому, что такой паладин начинает (может быть, сам того не замечая) работать на других ребят - не с крестами, зато со свастиками.

Thursday, July 4, 2019

возможный выход из абсурда - самому назначить неназначаемый непознаваемый апофатический смысл - и если бог умер - воскресить его - во всем блеске его (моего, твоего) ненасилия

Friday, June 28, 2019

Платонизм фашизоиден, потому что говорит о Едином, а следует говорить об Ином? Но Иное и Единое находятся в весьма интимных отношениях.

Thursday, June 27, 2019

О дискредитации философии

Одна из форм внутриакадемической войны - попытка дискредитации "философии" со стороны дисциплин, некогда отпочковавшихся от нее.

Формы этой дискредитации многообразны.

Так, "физика" присвоила себе имя наиболее древнего философского направления (когда философия философией еще не называлась) - эллинской натурфилософии (ее представители называли себя "физиками").

Огюст Конт придумал "социальную физику", позднее получившую название "социология" - объявив "философию" второй, промежуточной фазой развития человеческого познания, и провозгласив наступление новой эры - эры "позитивной науки". В дальнейшем философы-позитивисты фактически пошли по пути превращения "философии" в "служанку науки" - прежде всего, наук "естественных", к эталону которых (образец - физика) должна стремиться любая вещь, которая хочет считаться адекватным познанием.

Психологи же, войдя в симбиотический союз с медиками (издревле находившимися в сложных отношениях с "философией"), нанесли удар по философии не только с концептуальной стороны, но со стороны юридической, которая позволяет лишать философов не только реноме, но и юридической дееспособности.

Именно так можно рассматривать такие психиатрические диагнозы, как "метафизическая интоксикация", "философическая интоксикация" и "резонерство". Подвиды "вялотекущей шизофрении".

У "философии", впрочем, есть один, но мощный ответ. Т.н. "позитивные науки" являются уклонением от пути познания, так как их прицел сбит стремлением к власти, богатству и славе. Знание - сила, ага.

Wednesday, June 26, 2019

Tuesday, June 25, 2019

Опечатка по Ницше: "УниверсИльный". Не следует путать "партии руку миллионопалую" с универсальным. Универсальное можно только пробовать мыслить - и то очень осторожно, желательно про себя. А не для всех вселенных, в которых живут другие существа, с которыми я общаюсь и почему-то склонен записывать их в свою вселенную. В качестве универсального обычно пытается себя утвердить сила, которая хочет стать "универсилой".

Интересна идея совершенствующегося божества

Традиционное христианское богословие утверждало, что в божестве нет "ни тени перемены". Аристотелев перводвигатель приводил в движение космос, но сам оставался при этом неподвижен, будучи финальной причиной реальности, будучи "всепривлекающим", предельным аттрактором.

Казалось бы, идея совершенствования божества влечет за собой представление о его "нынешнем" несовершенстве. Мало того, божество оказывалось бы существующим во времени, а не вне времени. Таким образом время бы оказалось онтологически выше божества.

С другой стороны, возможно, у времени вообще нет онтологического момента. С этой точки зрения, абсолютно совершенное божество существует вне времени - трансцендентно времени - но может проявляться и имманентно времени.

Тогда можно предположить, что абсолютное совершенство не может быть только лишь статичным, потому как оказалось бы ограничено своей статикой. Тогда можно говорить, что абсолютное совершенство постоянно трансцендирует само себя, выходя на все новые уровни совершенства. Абсолютное не есть предел, оно не статично - оно движется с бесконечной скорости, это абсолютная сингулярность

Эта абсолютная сингулярность не имеет временной протяженности - происходит за нулевой промежуток времени - и, можно сказать, вообще во времени не находится. Однако реальность - которую закручивает в свой абсолютную совершенствующуюся спираль подвижно-неподвижный перводвигатель - движется уже во времени, и воспринимает совершенство как совершенствующееся во времени - поскольку смотрит на совершенство "из времени".

Вопрос о существовании несовршенного в данном случае я не рассматриваю 😉

Впрочем концепт "совершенства" сам по себе стоит внимания - тут есть немало интересных моментов.

Продолжая тему концепта "природы" и его исторических приключений

Вопрос о природе (сущности) мира в христианском богословии действительно нетривиален. И не закреплен жестко догматами. Там - как принято говорить - "зона свободного богословского исследования".

С одной стороны, мир сотворен "из ничего". Так утверждает Вторая книга Маккавейская. С этим спорят некоторые протестанты, но принципиально дела сие не меняет.

Таким образом, мир как бы лишен субстрата, его природа - то самое "ничто", о котором можно говорить бесконечно. То есть ее нет - или она есть, как "природа будды"?

Если у мира нет собственной сущности - то теоретически можно рассуждать о сущности не-собственной, подаренной. Божество, согласно историческому христианскому богословию, творит не из себя - значит оно дарит что-то иное? И это иное - оно все же божественное или не божественное? Но можем ли мы представить, что совершенное божество дарит несовершенные подарки?

Если же у мира все же нет собственной природы - тогда о чем идет речь, когда говорится о двух природах Христа - божестввенной и человеческой? Что это за "человеческая природа" - если у мира, частью которого является человек, природы нет? Или же человек не является частью мира, а выделен из всего творения - человек имеет природу и сущность, а остальной мир - нет?

И можно ли, если у мира нет природы, если он "из ничего", говорить об иллюзорности мира? Этот тезис, конечно, чреват переходом к идее несовершенства творения - но к этой идее склоняет и многое другое.

С другой стороны, концепты "существования", "несуществования", "реальности" и "иллюзии" сами по себе нуждаются в прояснении - и не факт, что могут быть прояснены.

P.S. Мне рассказывал один священник-филолог, что он сравнивал греческий текст Максима Исповедника со старым русским переводом - и увидел, что переводчик выбрасывал куски текста абзацами - видимо, полон тревоги, что его за перевод обвинят в ереси. А в одном из выкинутых абзацев идея иллюзорности мира как раз и продвигалась.

Monday, June 24, 2019

О "познании", "творчестве" и иллюзии понимания, о чем идет речь

"Познание" и "творчество" - сами по себе языковые формы, протоконцепты, нуждающиеся в прояснении - прежде, чем мы сможем говорить об их различии и демаркации между ними. Навскидку мы видим - будучи впервые прибывшими на Землю инопланетянами - только социальные поля, образуемые этими протоконцептами и в свою очередь их образующими. Эти поля склонны поляризоваться в социальные оппозиции "физиков" и "лириков", "ученых" и "творцов". Первые кичатся своей причастности к "вещам как они есть на самом деле", вторых же считают фантазерами, имеющими дело с эфемерными плодами своего неверифицируемого потока сознания. Вторые считают первых приземленными сухарями, схлопывающими тайны и гармонии в серую плоскость, в которой не-живут своей крючкосотворенной жизнью формулы и вожделеемые филистерами удобства - себя же полагают обитателями многомерных пространств необусловленной свободы.

Поэты, конечно, полезны власти - они могут сочинять оды властителю и пасквили на его врагов. Но мощь водородной бомбы велика, и еще мощнее сама идея "вещей как таковых", идея "самого дела". И творцы сами бывают склонны мыслить себя трансляторами вечно пребывающей музыки сфер.

Но, может быть, никаких атомов до их открытия не существовало? Точнее, их создали эллинские и индо-буддийские атомисты, а потом "открыли", а вернее, вновь создали, используя творческую интуицию первых, так называемые "ученые", которые, однако, поспешили объявить неделимым то, что сами же впоследствии с успехом и разделили?

Зомбированным концептом "объективной реальности" и "самого дела" такой взгляд представляется абсурдным, противоречащим здравому смыслу - как будто здравый смысл нежно обнимается с копенгагенской интерпретацией квантовой механики. На деле же попытка постичь реальность посредством ментального взлета над "самым делом" и адекватного картографирования абсурдна никак не менее - и напоминает Мюнхгаузена, вытащившего себя из болота за волосы, причем вместе с ядром, на котором, используя все тот же импульс, и отправился на Луну, дабы с ее поверхности приступить к изучению свойств покинутого им болота.

И любопытно, что адепты "самого дела" при этом спокойно рассуждают об абсурдности существования человека в мире, о слепой эволюции, не имеющей цели и смысла.

Поэтому что-то мне подсказывает, что в неприятии идеи творения "мировых законов" "познающим" виновата не ее абсурдность - в иных случаях человек говорит: "ну и что, ну абсурдно, подумаешь, бином Ньютона". Тут другое дело, тут не Миколка. "А не было ли у тебя, сукин сын, умысла на теракт?" Пропасть замазывать мы вам не позволим". Абсурдность человеческой жизни авторитетности и получению грантов не помеха - наоборот, маскирует дыру на обоях, оставленную обещанием бессмертия, которое непременно дадут человечеству всемогущая наука и ее жрецы.

Да и социальный контроль начеку - если нет всемогущего контролера, то необходимо, чтобы был "порядок вещей", который не преодолеть, и перед которым человеку необходимо смириться - поскольку "британские ученые установили", и тут уж ничего не поделаешь.

Но если посмотреть непредубежденным взглядом - пересмотреть привычное - то обнаружится, что у нас нет быстро находимого способа прояснить, с чем в каждом конкретном случае мы имеем дело - с актом познания или актом творчества. И, может статься, что такого способа нет в принципе - и что мы тут наталкиваемся на непреодолимый эпистемологический барьер.

И тут нельзя не обратить внимание на открывающийся туннель, выводящий на метауровень: сама дихотомия познания и творчества и демаркация между ними познаются нами или же творятся? Или же мы имеем дело с вещью, которая имеет для нас два аспекта (или, иначе, в которой мы с той или иной степенью произвольности выделяем два аспекта)?

Можно, кстати, обратить внимание на появившееся в современности слово "креативный" и однокоренные - они употребляются и к тем, кто традиционно считался "познающим", и к "творящим" - а в придачу еще и к людям действия, "креативным менеджерам" и "креативным директорам". Таким образом, рассматриваемая нами оппозиция снимается самой социальной практикой и связанным с ней языком.

Нет способа выяснить, конструирует человек наблюдаемую им реальность или же она ему дана "извне", чем-то или кем-то иным. Однако отсутствие способа не снимает проблему, которая является для человека глубоко экзистенциальной.

Из концепта творения на человека может, к примеру, выскочить чувство гиперответственности. Не на кого окажется списывать некайфы. Из концепта же познания вылетает, простирая над реальностью совиные крыла, победоносный детерминизм, в тени которого из познания устраняется малейший элемент творчества, поскольку само познание оказывается тотально детерминировано.

Но если реальность мыслить как имеющую бесконечный уровень сложности - то любое предположение о ней может тем или иным образом подтверждаться, давая новые пути познания - и в этом случае оппозиция познания и творчества снимается. Выход за пределы оппозиции "внутреннего" и "внешнего" тоже подорвет основы разделения на "творчество" и "познание" - поскольку познается "внешнее", а вектор творения идет "изнутри". Остается проблема с Иным - на первый взгляд кажется, что именно познание имеет дело с Иным, но это только на первый взгляд.

Итак, продолжаем познавать сны и творить объективность. С фоновым осознаванием, что сами слова "познание" и "творчество" не обладают сами по себе, автоматически, тотализующим универсальным свойством. Что можно и не ходить сквозь ворота этой оппозиции - и не платить пошлину на блокпостах по обе стороны ворот.

Thursday, June 20, 2019

Тоталитарное не видит горизонта, не знает его, не имеет его. И поэтому схлопывается в точку, в предельную исчезающую имманентность. Для него нет Иного, познание превращается в конвейер безошибочного узнавания - то есть упраздняется. Врага тоталитарное мыслит не как Иное - во враге нет ничего, что представлялось бы тоталитарному загадкой.

Wednesday, June 19, 2019

Спермограмма космонавтов и гомеостатическое мироздание

Почему российские космонавты саботируют эксперимент, в ходе которого они должны были бы сдать сперму для анализа спермограммы?

Ненулевая вероятность, что так проявляет себя "гомеостатическое мироздание", описанное Стругацкими в "За миллиард лет до конца света".

По идее, все эксперименты должны были быть согласованы с космонавтами еще до полета. Можно предположить, что на орбите на космонавтов начал воздействовать некий неизвестный фактор, который и приводит к немотивированному отказу от проведения эксперимента. Возникающий эффект напоминает воздействие активного вещества, содержащегося в каннабисе - тетрагидроканнабинола - на начинающего юзера. Космонавты, не объясняя мотивов отказа, смеются и эксперимент так и не проводят.

Можно предположить, что этот неизвестный фактор - блокировка космической экспансии человека со стороны сверхцивилизации или "гомеостатического мироздания".

Иная версия тоже не исполнена эпистемологического оптимизма. Если причиной срыва эксперимента, призванного выяснить, возможно ли зачатие и рождение детей в космическом полете, являются личные тараканы космонавтов, то у человека в обозримом будущем и вправду не слишком много шансов отправиться в большое космическое путешествие.

Мало ли что еще у него вызовет смех. Реальность и вправду имеет массу смешных моментов.

Tuesday, June 18, 2019

Как только человек открыл время...

Как только человек открыл время, он сразу же почувствовал себя в его конце. Времена всегда либо последние, либо - в крайнем случае - предпоследние. Уходим из саванны - последние времена! Лезем в пещеру - конец света близок! Вылезаем из пещеры - конец еще не начавшейся истории! Буквы придумали - ну все, полные кранты, остается только записать ламентации о том, что все, полные кранты. Эволюция закончилась на homo sapiens еще раньше, чем homo sapiens изобрел эволюцию.  Вводят тринадцатиголосье в храмовой музыке вместо одиннадцатиголосья - ну офигеть теперь, конец! Возвращают одиннадцатиголосье - вот теперь совсем конец!

Интересно, что одних это радует, других пугает - но общее предчувствие конца тотально и требует, видимо, особенного прорыва для того, чтобы выйти в другое состояние ума, перейти в другую мифологему или подвесить вопрос в агностическом пространстве.

Интересно, что модернистское сознание казалось бы, переходит к мифологеме бесконечного кумулятивного совершенствования. Как говорил Сарториус в "Солярисе" Тарковского: "Бесконечно двигаясь к истине, человек обречен на познание". Однако именно Модерн начинает мыслить о волевом прерыве времен - конец времени и истории перестает мыслиться как нечто приходящее извне, но становится рукотворным - пусть и предопределенным историческим законом, как у Маркса. А дальше идет конец истории Фукуямы - видимо, уже постмодернистский, хотя самого Фукуяму симпатизантом постмодерна и постмодернизма назвать сложно - он словно пытается заколдовать и заморозить историю, чтобы постмодернизм не успел тотально наступить - в то время, как тот уже наступил, причем неся в себе семена своего разложения и дальнейшей трансформации.

А время - оно, может быть, и кольцо, и линия, и спираль, и шар. Причем шар бесконечномерный.

А времена - они всегда и последние, и первые. На фоне того, что времени нет, никогда не было и не будет. Все всегда уже заканчивается. Все всегда только начинается.  Здесь и сейчас. Везде и всегда. Разнонаправленные тенденции во все бесконечное количество сторон. Ризома Мирового Древа. Ни старого, ни нового. "Вставший на путь не вставал ни на какой путь - именно потому и называется "вставшим на путь".

Но сансара все ж таки опустеет.

Monday, June 17, 2019

Стоило человеку обтесать первый скребок, как он тут же начал задаваться вопросом "из чего все сделано". Ведь очевидно же, что мир обтесан как скребок. Изваян, как горшок. Смастерен, как часовой механизм. Написан, как программа. Ну хорошо, написан, как картина. Сочинен, как музыка. Что он там еще? А, конечно, забыл - театр. Человек пытается отождествить мир с тем, что он умеет в этом мире делать.

Множество природ

Одна из ранних работ Шеллинга, если перевести дословно, называется "Заметки к одной философии природы". Именно так, с неопределенным артиклем. Яркое отличие от, к примеру, того же Фихте с его "Ясным как солнце обращением к широкой публике о подлинной сущности новейшей философии". Скромность благоприятствует философии.

Действительно, весомых оснований претендовать на звание "печати философов" не было ни у кого. Претендовали - но как-то безосновательно. Как, впрочем, не закончили в конце XIX века и физику - хотя прямо уже почти что готовы были печатать в учебниках физики слово "занавес" в конце последнего акта пьесы.

Непроверяемо - но и неопровержимо: мир может быть устроен бесконечным количеством способов. И описан бесконечным множеством относительно адекватных описаний. Впрочем, степень нашей адекватности в эпистемологическом плане под большим вопросом - возможно, нашему виду для повышения эпистемологического уровня необходимо прибавить к своему названию слово sapiens еще пять-шесть раз.

Так что такую работу можно было бы назвать еще более устрашающе для жаждущих полной определенности и здравомыслия - "Идеи к одной философии одной природы". Кто знает, сколько их - этих природ. Столько, сколько существует воспринимающих сознаний - или столько, сколько взаимосвязей между воспринимающими сознаниями? Или никакой природы нет вообще?

Приключений концепт "природа", во всяком случае, претерпел за последние две с двумя третями тысячи лет достаточно.

Что такое "природа"?

Слово "природа" претерпело интересные эволюции. В трактатах натурфилософов-досократиков (до нас не дошедших), называвшихся часто "Пери фюзис" ("О природе"), речь шла не о том, что сегодня обычно понимают под словом "природа", а о "природе вещей", о том, что лежит в сущности всего, что есть в мире, о той первоначальной природе, об Архэ, которое не меняется, в то время, как видимость, "поверхность" вещей непрерывно трансформируется. Это то в вещи, что всегда остается самой вещью, ее сутью.

Затем возникли представления о "сверхъестественном", сверхприродном. Поскольку в христианском богословии утвердилась точка зрения, что божество сотворило мир "из ничего", "мир" в итоге утратил собственную сущность, у него не оказалось неизменной природы. Не осталось того Архэ, из которого горшечник мог бы лепить космос-горшок. Вроде была и земля, хотя и безвидна и пуста, и вода, над которой носился дух, и тьма над бездною. Но все это было признано тем самым "ничем". Причем без особой рефлексии относительно того, что это такое - "ничто".

Оказалась забыта концепция (мифологема) хаоса, из которого возникло, согласно эллинским теогониям, все и вся. Забыта была коррелирующая с этим хаосом ("бездной", от глагола "разверзаться") фалесова "вода", анаксимандров "апейрон" ("беспредельное"). Забылся даже Платон, за исключением тимеевской концепции горшечника-демиурга и мира-горшка.

В Индии и Китае мысль пошла иным путем - аналоги хаоса стали мыслиться апофатическим первоначалом. Как ничего нельзя сказать о хаосе, который не есть нечто, так ничего нельзя сказать о Брахмане или Дао. Они - "Не То", хотя из них возникает - реально или иллюзорно - все остальное.

Впрочем, в христианстве тоже появилось апофатика - "апофатическое богословие", согласно которому о божестве нельзя сказать ничего утвердительного - можно говорить лишь о том, что оно "ни то и ни это". Интересно, что если оно не есть никакое "нечто", то о нем, по идее, можно было бы говорить как о "божественном ничто", которое из "ничего" сотворило все, что есть. Это два различных "ничто" - или это одно ничто, и тогда получилось бы, что божество творит себя из себя же.

Однако в апофатической точке христианские апофатики предпочли говорить не о "божественном ничто", а о "сверхбытии", "сверхсущности". И если дао мыслилось даосами как естественность, то христианское божество оказалось сверхъестественным, сверхприродным, выше любой природы. В каком-то смысле только оно и имело природу, сущность изначально - все остальное же получало сущность в виде подарка в ходе творения.

Так и возникла "природа" - то, что не является богом, и имеет эту странную "естественность", которая как бы не вполне естественна, поскольку может рассматриваться как видимость, как иллюзия.

Кстати, в Индии и тут возникло сходное направление мысли - школы санкхья и йога - в йога-даршане использовалась оппозиция "пуруша - пракрити", где пуруша - неподвижный созерцающий дух, а пракрити (это слово можно перевести практически дословно именно как "природа") - нечто танцующее перед взором пуруши и околдовывающее наблюдателя своим танцем. Правда, у пракрити не было создателя. Европейскую сотворенную природу на санскрите правильнее было бы именовать "санскрити" - "искусственно созданное", но не "естественно возникшее" ("пракрити"). Название языка "санскрит" как раз и переводится с санскрита же как "искусственно созданный". На земле - грамматиками-креативщиками. Санскреативщиками.

Затем в ходе университетско-дисциплинарных пертурбаций, дроблений и разделений дисциплин, философия стала заниматься "природой", прислуживая богословию, занимавшемуся всем, имеющим отношение к "сверхприродному". Причем эта урезанная "философия" постоянно боролась за автономию и расширение своего домена, то есть предмета изучения. В результате возникает "деизм" - учение о том, что божество сотворило мир и удалилось от дел творения, мир же работает как сконструированный часовщиком часовой механизм.

После такой экспансии, параллельно с которой происходила секуляризация, нетрудно было вообще выкинуть сверхъестественное из рассмотрения и утвердить его как "ничто" - но уже совсем не божественное. Сверхъестественное исчезло, но естественное осталось. Не имея себе бинарно-оппозиционной пары. Отца убили, но осталась мать - "материя".

Пантеистические концепции - например, учение Спинозы - которые предлагали мыслить как "природу" всю совокупность того, что называли "духом", "сознанием", "материей", "плотью", "телесностью", "мыслью" и т.д. остались в значительной степени маргинальными. Мейнстрим ученого сообщества выбрал мысль о "природе" именно как о чем-то неразумном, косном и инертном.

Но косное и инертное не могло бы двигаться и трансформироваться без первотолчка. Однако перводвигателя, как было решено мейнстримом, нет - значит, природе должно быть свойственно самодвижение. Классический пример - эволюция взглядов Дидро от деизма к материализму (в последнем материи свойственно именно самодвижение).

Интереснейший ход - оказывалось бы, что в самодвижущейся материи имеются начала жизни и, более того, сознания, разума. А когда появилась идея эволюции - можно было бы говорить, что итогом эволюции должно стать божество - божественный космос, "бог все во всем". Можно было бы даже предполагать, что этот венец эволюции в итоге преодолевает временные ограничения, выходит из временной обусловленности - и, оставаясь Омегой, оказывается и Альфой - тем самым Первоначалом.

Мейнстрим на такое ответил словами Ленина, разгневавшегося на "богостроителей" Богданова и Луначарского: "Всякий боженька есть труположество".

Но что же делать с бинарным мышлением, которому очень хотелось заполнить вакуум на месте элиминированного "сверхъестественного". В итоге венцом творения (творение превратилось в эволюцию) был самоназначен человек.

Человек и стал на место "сверхъестественного", заимствовав у него ряд черт. Заметим, что в марксизме мысль оставалась картезиански нематериальной. Вспомним, что тезис "мысль материальна" активно использовали во второй половине XX века (в СССР) адепты учения Рерихов, оккультисты, экстрасенсы, парапсихологи. Это был еретический тезис.

"Природа не храм, а мастерская" - причем непроговариваемый миф Модерна утверждал планету Шелезяку - в этой мастерской должна была быть переделана вся реальность, включая мастерскую. Разумный созданный человеком космос вместо ветхого.

Самодвижущая природа обладала ценностью только в виде венца своей эволюции - остальное же подлежало эксплуатации, переделке и, в перспективе, возможно, полному уничтожению.

Однако экстериоризованная природа, став для человека "Иным", "Чужим", "Другим", привлекала к себе диссидентов - романтиков и их наследников, отказывавшихся идти на матереубийство.

В итоге возникла та оппозиция, которая в ходу и сегодня. Оппозиция "естественного" и "искусственного". Мир делится на мир природы и мир человеческий. Науки делятся, согласно неокантианцам, на "науки о природе" и "науки о культуре".

Человек получает статус "неестественного естественного". В природе все естественно - лишь то, что создано человеком имеет статус "искусственного". Хотя, казалось бы, если человек есть нечто естественное, его производные тоже должны быть естественными - как плотины бобров, как ульи или муравейники.

В итоге в радикально-экологическом сознании человек оказывается вредоносной программой, вирусом, злокачественной опухолью. "Чужое" - это сам человек. Новые романтики же, случается, мыслят себя как "новую расу", как воплотившихся в теле "Чужого" агентов естественности, Природы, которые противостоят поглощению последней Чужим. В свою очередь, противники экологистов нередко воспринимают их как предателей человечества - как тех, кто желает вообще свернуть проект "человечество" как таковой путем отказа от рациональности и возврата в животный мир (или путем прямого уничтожения).

Вот в такое концептуальное место едет человек, желающий выбраться "на природу" из реальности, мыслимой им "искусственной", не-природной, внеприродной, или просто антиприродной. Человек, у которого не оказалось собственной природы - хотя есть геном.

Эта бросающаяся в глаза ращепленность вызывает желание построить новые мосты взамен взорванных - желание снять оппозицию искусственного и естественного, выйти тем или иным образом за ее пределы.

Постструктуралисты пытаются деконструировать само понятие "человек". Физикалисты-этологи - представить человека природным объектом, лишенным "я" и свободы воли продуктом слепого крота эволюции.

Но есть и те, кто пытается мыслить природу как "сверхъестественное естественное", в котором между "человеком" и "природой" нет пропасти, в котором каждое существо есть индивидуальный элемент целого, сам являющийся целым. Те, кто восстанавливает на новом витке концепт "тождества микрокосма и макрокосма". Те, дает существующему презумпцию жизни, свободы, разумности и любви.

Те, кто полагают реальность совокупностью глаз, исполненной очей, смотрящих друг в друга - и "мир" как перекрестие этих взглядов.