Кого давил Вольтер, или Эволюция наукорелигии

Услышав слово “религия”, западный (или прозападный) интеллектуал, живущий в мире Модерна и “проекта Просвещения”, хватается за все свои ментальные и эмоциональные пистолеты - а иногда и за вполне материальное огнестрельное оружие, призванное искоренить “предрассудки” совсем уже радикальным образом. 

Как, почему подобная ситуация могла сложиться? Почему прогрессиста и эволюциониста - уверенного, что человечество в свое время выделилось из животного мира, вышло на качественно новый уровень развития - значительно меньше беспокоят вполне животные проявления человека, такие, как инстинкты самосохранения и продолжения рода, склонность к выстраиванию социальных иерархий и самоутверждению, чем так называемая “религия”, не наблюдаемая нами в животном мире?

Антирелигиозное умонастроение интеллектуалов Запада вполне можно попробовать вывести из фрейдовского “танатоса”, влечения к небытию, реализуемого в форме желания вернуться в исходное место, желания свернуть проект “человечество” и реставрировать “закон джунглей” с его главным тезисом “кто сильнее, тот и прав”, взяв за образец ту или иную модификацию обезьяньего сообщества. В пользу этой гипотезы свидетельствует быстрый социальный регресс обществ, в которых религия искоренялась - имею в виду общества советское, китайское, албанское и некоторые другие.

Но эта гипотеза отнюдь не исчерпывает сути проблемы. Антирелигиозность только в одном из своих аспектов может рассматриваться как контрэволюционное явление - поскольку в тех западных обществах, где религия не подавлялась насильственным образом, но ее влияние снижалось более естественным путем, мы подобного регресса не наблюдаем. Скорее, напротив.

Проблема в том, что под словом “религия” современный человек может понимать весьма широкий круг явлений социальной и психологической реальности - вплоть полного когнитивного диссонанса между собеседниками, употребляющими в коммуникации эту семантическую единицу.

Для современного интеллектуала слово “религия” наполнено смыслами, вложенными в него радикальными мыслителями “века Просвещения” - антиклерикально, а часто и атеистически настроенными. Эти мыслители, как это с мыслителями часто случается, были воинами, желавшими перехватить у иных групп интеллектуалов возможности социального контроля, возможности влияния на политические власти. С другой стороны, они честно хотели помочь человечеству избавиться от того, что они считали социальным злом - и во многом они это зло связывали именно с “религией”.

Какую именно “гадину” призывал раздавить Вольтер?

Образ ее прекрасно был обрисован мультипликаторами “Студии 420” в их творении “О жрецах”. Это некий социально-идеологический комплекс (я его в одной из своих разработок называл “ДТС” - догматико-традиционалистская система), чьей целью является установление контроля над обществом, используя определенные идеологические построения, способные воздействовать на человеческую психику, работающие с различными страхами и упованиями. “Просветительской” классикой стал негативный образ жреца/священника, запугивающего толпу страшными небесными знаменями и ведущего за собой посулами молочных рек и кисельных берегов в иной или уже в этой жизни.

Нетрудно впрочем, заметить, что подобный образ можно слепить и на ином материале. Представим себе современного высокоученого эксперта, со страниц популярных изданий и телеканалов (“британские ученые установили”) вещает о страшном вреде холестерина или о грядущих радостях, связанных с созданием искусственного интеллекта. В конечном итоге власть научного сообщества тоже держится во многом именно на манипуляциях со страхами и желаниями (включая самые базовые) - и на спайке с политическими и экономическими элитами. Различаться будет только вокабулярий и дресс-код.

Но у “просветителя” есть еще один весьма сильный аргумент. Он сводится к тому, что “религия” только обещает, а “наука” работает, дает синицу в руки - а значит (хотя этот переход не обосновывается) от нее можно ждать и журавля в небе. И правда, наука имеет мощную утилитарную составляющую - в этом она прямо наследует древним колдунам и шаманам, имевшими дело с погодой, болезнями, урожаями и охотой. Можно предположить, что человеческая культура сделала в своем спиральном развитии полный оборот - и науку мы можем рассматривать как некую форму современной магии. В таком случае, войну “науки” против “религии” можно представить как своеобразную форму мести за поражение своего ушедшего альтер-эго из предшествующего цикла. Выкорчевывание религиями аграрной эпохи предшествующих форм “наукорелигии” современному человеку очень хорошо знакомо по образу костра инквизиции. Характерно, что на этих кострах горели как ведьмы, так и вестники завтрашнего дня науки.

Впрочем, в ту эпоху говорить об их раздельном существовании невозможно. Провести демаркацию этих двух феноменов человеческой культуры - “науки” и “религии” - когда речь идет о тех временах, малореально. Эта оппозиция имеет свой срок жизни, это разделение в свое время стало культурной реальностью - и, вполне вероятно, сегодня мы наблюдаем тенденцию воссоединения этих двух феноменов. Такие демаркации, разумеется, были и остаются в моде у популяризаторов науки. Несмотря на свое отвержение идеи “золотого века”, от которого уходит деградирующее человечество, генеалогии для этих культуртрегеров тоже весьма важны - см. главу из введения к книге “Механизмы империосферы”. Ростки современности ищутся по всей истории: медицинские - у шаманов и знахарей, астрономические - у астрологов, химические - у алхимиков; главным интеллектуалом античности становится Архимед, который сам считал свои практические изобретения малозначимым развлечением по сравнению со своими занятиями чистой бесполезной наукой в аристотелевском духе; а советские академики не иначе как в подрывных целях пронесли мимо очей цензоров переводы сочинений ранних даосов, обозвав оные сочинения “философией древнекитайских материалистов”.

Да, та “религия”, которая торжествовала и нередко воинствовала между эпохами шаманизма и модернистской науки, не приветствовала утилитаризм. Ее влекло царство чистого духа. Утилитаризм прдшествующей эпохи представлялся адептам новых религий (как правило прозелитических, преодолевавших культурные границы) демонослужением и/или суеверием. Человеком в ту эпоху двигал сверхприродный порыв, стремление приобщиться к реальности, запредельной всему сущему в окружающем его мире - и одновременно скрытой в глубине познающего и составляющей его суть.

Власть над стихиями и их духами, которой обладали колдуны и шаманы, уступила место власти высшего сверхприродного начала. Жрец/священник уже не мог прямо присвоить эту силу себе, но мог объявлять себя ее глашатаем. Теневая сторона этого этапа (крайне важного с познавательной и этической точки зрения) - возможность манипуляций с менее грубоутилитарными страхами и желаниями, с понятиями “долга”, “чести”, “совести”, “верности” и многими другими. Верхом манипуляции являлась доктрина полного добровольного послушания верховному божеству, декларирующему свою волю через своих доверенных лиц на земле.

Частичный компромисс религии трансцендентного (они же “древние философии”) с “наукорелигией” более древнего периода все же установили. Знание загробных путей, болезни, стихии и т.д. тоже оказались в ведении новых иерархий. “Вошло” не все: моления о дожде оказались вполне адаптированы, а вот чтобы у врага “руки отсохли” - нет (разве что на уровне международной политики). Тем не менее, материальных выгод новые божества посылать были не обязаны. Этот компромисс был полулегальным - и нередко бывал заклеймен поборниками чистоты веры в трансцендентное.

Но несмотря на всю шаткость этого компромисса, для адепта "религии науки" одной и той же маслянистой субстанцией мазаны как колдуны с шаманами, так и жрецы, священники, харизматики и рационалистические схоласты-штундисты, пророки, йоги, даосы и все прочие формы мировоззрения "до Коперника и Галилея". Лишь некоторым (и то отчасти) удавалось попасть в новые пантеоны в виде предтеч восхода солнца единственно правильной в мире научной картины мира и ея универсального уникального эксклюзивного магистрального метода. К примеру, стократно отверженный ранним Модерном Аристотель (он находился в статусе высшего философского авторитета средневековой схоластики, а потому и стал одной из центральных мишеней интеллектуалов-революционеров) через пару-тройку сотен лет стал вполне терпим сциентистами. Можете прямо сейчас надеть прибор статистического числовидения, попробовать найти среднестатистического ученого и задать ему вопрос, кто кого сборет - Платон или Аристотель. И вы все поймете.

Конечно, попытки самозванцев назначить себя глашатаем воли высшего трансцендентного существа раздражают свободного мыслящего человека. Раздражают и шарлатаны, материализующие духов, раздающие слонов и берущиеся отвечать на вопросы типа "почему в продаже нет животного масла". Но ведь установления "британских ученых" раздражают никак не меньше. А если последние являются советниками на службе тоталитарного государства - дело совсем плохо. Потому что у "ученых" бывает та же склонность к властолюбию, та же гордыня, та же непоколебимая уверенность в собственной правоте, то же корыстолюбие и стремление к славе, что и у самозванцев с шарлатанами.

И если вы видите, как какой-нибудь философствующий ученый сражается с адептами идеи "интеллектуального дизайна" Вселенной, то постарайтесь определить, какова подоплека этой войны. Может быть, его противники нечисты на руку и допускают логические и фактологические подмены. Но - что вполне вероятно - он просто ведет старую войну за власть, осознавая ту самую связь дискурса и власти, о которой много писал Мишель Фуко. Разоблачает в своей среде еретиков и уклонистов, которые, по его мнению, льют воду на мельницу врагов-мракобесов. И ради победы в этой войне такой ученый готов пожертвовать многим. Он может отрицать свободу, любовь, этику. Все, кроме слепого червя эволюции, генов и межнейронных взаимодействий. Спалить напалмом всю территорию, которую может захватить враг - и наплевать, что самому придется жить на голой скале, не приспособленной для жизни.

Но тогда вы видите перед собой самозванца и шарлатана, а не ученого. Догматика и инквизитора. Жреца "религии науки". Пособника очередной "гадины" - эти гадины свивают себе гнезда на самых разных деревьях. 

Метод, который действительно заслуживает названия "научного", позволяет различать этих гадин. Он сводится к общему нравственному кодексу. Стоит не иметь лицеприятия, не выносить свидетельства ложна, не лгать ни другим, ни себе, быть внимательным. Стараться, чтобы суждения не зависели от стремления к власти, богатству и славе - об этом хорошо знали еще эллины. В такой среде гадины не выживают - по причине отсутствия источников питания.

Тождественность научного метода и нравственного кодекса

Метод, который действительно заслуживает того, чтобы именоваться научным, сводится к общему нравственному кодексу. Стоит не иметь лицеприятия, не давать свидетельства ложна, не лгать ни другим, ни себе, быть внимательным. Стараться, чтобы суждения не зависели от стремления к власти, богатству и славе - об этом хорошо знали еще эллины. А остальное - малосущественные частности.

Этот критерий отсечет значительную часть так называемого "научного сообщества" от настоящей науки. Зато причислит к ней многих других, кого это "научное сообщество" ныне в своем большинстве рассматривает как врагов, шарлатанов, лжеученых, обскурантов и мракобесов.

Презумпции жизни, свободы и разумности

К явлениям мира желательно подходить с несколькими презумпциями:

1. Презумпция жизни. Если точно не известно обратного, следует предполагать, что объект живой. Чтобы ненароком не убить, например.

2. Презумпция разумности. Если точно не известно обратного, следует предполагать, что существо действует рационально и знает об этом. 

3. Презумпция свободы. Если точно не известно обратного, лучше предполагать, что существо имеет возможность совершать свободный выбор.

Лучше предполагать лучшее. И стараться все же увидеть в мировых реалиях свободу, жизнь, разум и любовь. А если эти вещи придется доказывать, а презумпцией будет детерминизм, несвобода, отсутствие разума, жизни и любви - всегда торжествовать будут те, кто видит в животных и людях автоматы, строители тоталитарных обществ с людьми-винтиками. Министры-администраторы, для которых мир таков, что стесняться нечего.

Поэтому я предполагаю, что свободны, разумны и способны к любви не только люди, но и элементарные частицы.

UPD:

Понятно, что человек пока не научился существовать, не разрушая формы. Не умеет пока ходить, не оставляя следов, слегка прикасаясь к миру. Но стремиться к этому все же хорошо бы. Держать идеал в уме. И если направлять на цель достаточно внимания и сил - то по направлению к ней вполне можно продвинуться. 

Как справделиво заметил Олег Плот - некоторые, заподозрив сознательность моря, склонны видеть в некоторых его действиях злой умысел. Говорят, даже сечь море пробовали. Так ведь есть еще одна старая добрая юридическая презумпция, от которой не стоит отказываться. Презумпция невиновности. Опасающиеся же, что море начнут таскать по судам, могут пока не беспокоиться. Пока полноценной коммуникации с "морем" не установлено и договоров с морем или его духами не заключено, вопрос о суде не стоит.

Звезды как дыры в небесной тверди

Звезды - это такие дыры в небесной тверди, сквозь которые просвечивает мировой свет.

Считаю это суждение Анаксимандра относительно природы звезд вполне корректным и перспективным для дальнейшего научного поиска. Практически не сомневаюсь, что дух просвещения готовит астрофизику на этом пути множество чудных открытий.

Ведь вот Анаксагор предположил, что Солнце - это очень горячий камень. И сколько интереснейших следствий породило это предположение! А чем Анаксимандр хуже? Может быть, мы просто сильно привыкли к этим огненным шарам?

За твердь примем вакуум и пространственно-временной континуум, поскольку они все же довольно плотны для того, кто хочет выйти за их пределы.

Коллективные сверхсознания с точки зрения прогрессивной амебы

О "духах народов" философы и визионеры начали говорить уже довольно давно. В современный интеллектуальный оборот сей концепт ввел Карл-Густав Юнг, обозначив его как "коллективное бессознательное. В дальнейшем концепт был несколько расширен - теперь он может обозначаться и иными словосочетаниями. Такими, как "коллективное сознание" или "коллективное сверхсознание".

Предположим, мы встретились с некоей вещью или событием, о котором подозреваем, что оно имеет отношение вот к такому вот "коллективному сверхсознанию". Как нам быть, если мы считаем себя представителями западной цивилизации, для которых права индивидуума имеют примат над правами государства или иного социального образования?

Сразу отметем вариант, что мы сошли с ума, галлюцинируем или иным способом пребываем в иллюзорной реальности. Сколько ни отрезай простудный вирус бритвой Оккама, он все равно не желает по первому взмаху оной уходить из реальности моих дыхательных путей. Давайте допустим, что коллективное сверхсознание - это реальность, которая способна воздействовать на группы людей или даже на все человечество. Когда читатель чувствует шовинистически-ксенофобскую волну - а ее чувствуют и многие подобные мне космополиты, просто она не вызывает у них радости и приятия - и видит ее воздействие на людей, то такое допущение не должно казаться ему абсурдным.

Итак, каков наилучший способ реагирования на появление в нашем психическом пространстве некоей реалии, которая, как мы подозреваем, может оказаться "коллективным сверхсознанием"? Вернее, если уж мы предположили, что таковое существует, придется пойти дальше и предположить, что эти сверхсознания присутствуют в нашей психической реальности постоянно - то с большей, то с меньшей интенсивностью.

Хороши они или плохи? Приветствовать их или избегать? Более высокоразвиты эти сознания или менее? Влекут они нас ввысь или топят в болоте?

Уважаемый Дмитрий Гаранин, к примеру, полагает, что "страны коллективного сверхсознания" (как он выразился) - это что-то типа "КНДР" и разных других старых, новых и пост- "ДР" и "НР". И это коллективное сверхсознание бьется с сознанием индивидуальным, чтобы превратить последнее в детальки своего механизма. А далее он говорит, что "на Западе есть законы, охраняющие человека от государства и организаций". Таким образом, можно сделать вывод - признавая явление коллективного сверхсознания, Дмитрий Гаранин, скорее, склоняется к версии, что этой реальности следует избегать, что она имеет этический знак "минус", слаборазвита и тормозит наше развитие.

Относительно доминирующего в Северной Корее коллективного сверхсознания - не могу не согласиться с автором. Но мне все же хочется эвристически развить мысль автора о "коллективном сверхсознании" и дополнить - поскольку негативная оценка "коллективного сверхсознания" представляется мне несколько односторонней.

Если на белом свете живет множество индивидуумов, состоящих из - как справедливо замечает автор - множества клеток, то мы можем предположить, что на том же белом свете (допустим, в иных координатах, измерениях или уровнях его пространства-времени, и/или в области юнговских архетипов) существует множество сверхсознаний различных видов, форм, мастей и расцветок. Различного нрава и уровня развития. 

Поскольку законы, защищающие суверенность индивидуума, были приняты коллективным образом, то естественной будет выглядеть следующая гипотеза:

Существуют благие формы коллективного сверхсознания, противостоящие формам, определяющим бытие диктатур. Эти благие формы не препятствуют развитию и освобождению индивидуумов - а, напротив, способствуют им.

Перипетии взаимоотношений различных существ, имеющих своими аспектами коллективные сверхсознания, прекрасно описал - мифопоэтическим образом - Даниил Андреев в "Розе Мира" и других своих произведениях. Его подход куда более многовариантен, чем одномерный гумилевский. Полагаю, Юнг бы пришел в восторг, оставил все иные дела и посвятил бы мифу Даниила Андреева огромнейший трактат, если бы ему попали в руки его произведения "русского Данте".

А к чему я веду свою нить рассуждения? Да все к тому, что вовсе необязательно, сталкиваясь пусть даже и только лишь с идеей "коллективного сверхсознания", сразу хвататься за либертарианский индивидуалистический пистолет. А вдруг именно это сверхсознание желает индивидууму исключительно добра, причем такого, которое признает добром и сам либертарианствующий индивидуалистический индивидуум? А вдруг оно совсем не собирается откусывать этому индивидууму его мыслящую свободную голову - а, напротив, помогает ему защититься от других сверхсознаний, которые специализируются именно на охоте за головами?

Однажды я задумался - как, при нынешнем складе психики властей и подконтрольных им людей, человечество встретит инопланетян? Допустим, стало известно, что к Земле приближается тело явно искусственного происхождения. Намерения его создателей и пилотов доподлинно не известны. Даже если оно летит с белым флагом и испускает во все стороны на всех электромагнитных частотах заверения в своей гиперлояльности и дружелюбии - человечество хорошо знает, как следует подманивать глупых животных, как ловить рыбку на обманки. Короче, имеет весьма обширный опыт взаимоотношений с теми видами живых существ, которые оказались послабее. И, заподозрив у пришельцев более сильный интеллект, немедленно проведет соответствующую аналогию.

Мой довольно печальный вывод был таков. Была такая шутка у КВНщиков МАИ: "Запуск "Шаттла" был встречен "Салютом" из шести орудий". Кто не помнит, "Салютами" назывались советские орбитальные космические станции. Человечество в лице сових доблестных вооруженных сил с большой вероятностью встретит посланцев космоса салютом из всех возможных орудий - ядерных и иных, какие найдутся. Причем как можно оперативнее. К сходному выводу, кажется, намного раньше меня пришли братья Стругацкие в "Жуке в муравейнике". Мы же не знаем, жук ли это в муравейнике или "хорек в курятнике".

Но стоит помнить, что человечеству желательно развиться во что-то отличное от амебочеловечества. 

...Ой, стоп. На этом месте ко мне явилась и застигла врасплох политкорректность - и я должен сделать небольшое отступление.

Возможно, я нахожусь в плену шовинизма и ксенофобии по отношению к одноклеточным. Возможно, амебы - высокоразвитые существа, недоступные нашему пониманию, поскольку многоклеточное не в состоянии понять одноклеточное (слишком разные принципы существования). Возможно, мы так и остались колониями одноклеточных - и исполняем лишь то, что решит их парламент на очередной сессии всех нейронов нашей нервной системы. Возможно (нет, в данном случае, кажется, уже совершенно несомненно), мы не имеем точного знания об амебах, как и обо всем прочем - допускаю, что это знание по сравнению с нашим незнанием очень близко к нулю, отклоняясь от него в пределах допустимой погрешности. "Амеба" - это мифологический образ, наделенный чертами примитивности, эволюционной неразвитости в сравнении с великими нами. Но все же воспользуюсь этой метафорой - надеюсь, что амебы и прочие одноклеточные меня простят и не привлекут меня в будущем к суду за диффамацию этой "внесистематической категории живых организмов". 

Отступление закончено.

Итак, эта мифологическая "амеба", сталкиваясь с неопознанным объектом, умеет, как мы полагаем, только ощупывать объект своими ложноножками - а далее либо поглощать его, либо отшатываться. Как утверждала еще "Йога-сутра" Патанджали (или комментарии к ней), базовые реакции существа, находящегося в состоянии "мудха" (тупости, косности, невежества), сводятся к приятию, отторжению и безразличию. 

Подобный подход не ведет существо по пути познания - точнее, при таком подходе существо, "покорствуя бичам", влекомо по этому пути бессознательно, тупо накапливая опыт. Сознательный же путь предполагает неэгоистическую заинтересованность, способность к дружелюбному вниманию, кардинально отличающемуся от реакций типа "мудха". Не есть, не бояться быть съеденным, не терять интерес, если страх и желание отсутствуют - а попытаться подружиться, не становясь рабом.

Предполагаю, что именно такой подход следует применять к реальностям "коллективного сверхсознательного". Опасно, конечно. Но стремление к безопасности, как я уже давно, вслед за Франклином, понял, ведет только к расцвету разнообразных "служб безопасности". А эти службы, как мне кажется, инспирируются как раз весьма и весьма хищными формами этих самых сверхсознаний, стремящимися превратить планету в мегааналог Северной Кореи.

Многие полагают, что коллективные (сверх)сознания, если и существуют, то от "сверх" у них есть только способность господствовать над толпами, а в остальном они подобны суперамебе. И, соответственно, такие суперодноклеточные уподобляют амебе толпу и наполняют амебностью индивидуальные сознания людей, в эту толпу погрузившихся. Скорее всего, эти "многие" частично правы - и такие амебоподобные сверхсознания могут существовать. Но могут существовать и иные сверхсознания - действительно высокоразвитые, высокосознательные, высокоинтеллигентные. Подобные не амебе, а океану Соляриса. Духи наук и искусств, мудрости и понимания. А в случае их этической ущербности - и ущерб, наносимый ими, может быть куда серьезнее, чем от коллективной амебы.

Ущерб возможен. Но если реакцией на более развитое, чем ты сам, будет в любом случае являться та или иная форма отторжения (страх, ненависть и т.д.) - то выход на новый уровень развития окажется попросту заблокирован. Потому что развивающийся начнет бояться самого себя - любого озарения, любого инсайта, любого прорыва. "Волков бояться - в лес не ходить".

А потому - необходимы бесстрашие, внимательность, дружелюбие и способность к различению. Различению сверхсознаний, одно из которых сподвигает собравшийся коллектив на принятие "Билля о правах", а другое - на вынесение приговора "проклятым троцкистско-бухаринским собакам". И мне кажется, что человек вполне способен к подобному различению. Потому что наличие сверхсознаний оставляет человеку свободу выбора. Доказать последний тезис не могу, но не вижу смысла выбирать антитезис. Потому что свобода лучше рабства. Можно назвать такой логический ход "доказательством от благого". Другое дело, что этой свободой нередко человек пользоваться не готов - но можно попытаться.

Наука как магия

"Наука" - подвид современной магии, эффективный в пределах некоторых областей утилитарности.

исторический закон в авраамических религиях - Часть 11 Введения к "Механизмам империосферы"

Написано в соавторстве с Федором Синельниковым

Часть 11 Введения к "Механизмам империосферы"

Однако в эллинистическом мире существовала и радикально отличающаяся от соседних культура - культура еврейская, представленная во многих районах Средиземноморья своей диаспорой, оказывавшая влияние на культурную жизнь всего региона. После того, как императоры Римской империи сделали одно из распространенных среди евреев диаспоры учений, получившее название “христианство”, имперской религией и практически запретили иные учения и религии, закрыв даже платоновскую Академию, влияние еврейской традиции, эпоса, мифологии стало чрезвычайным - хотя эллинская культура во многом сумела сохранить себя, что и послужило почвой для всех последующих рефлексий на тему “Афины и Иерусалим”. 

Сложившаяся к моменту возникновения исторического христианства еврейская традиция имела внутри себя различные течения - но был и мейнстрим, который во многом был заимствован и христианством. В частности, христианские церкви унаследовали от ветхозаветной традиции жесткое неприятие иных жреческих корпораций и связанных с ними практик. Гадания и астрология находились фактически под проклятием и были запрещены под страхом смертной казни (в ветхозаветной традиции). Однако касались эти запреты в основном инокультурных заимствований - действительно, гадания на внутренностях животных в еврейской традиции были, по всей видимости, невозможны. Однако с астрологией дело обстояло не столь однозначно - хотя неприязнь к вавилонским практикам, безусловно, имела место быть, и недаром представитель иудео-христианской традиции Максим Грек именовал астрологию не иначе, как “звездозрительной прелестью”. С этой неоднозначностью можно столкнуться уже на первых страницах Книги Бытия, где говорится, что светила сотворены, в частности, “для знамений”. В христианской же традиции загадкой являются фигуры волхвов и их поход за рождественской звездой - рождение Спасителя, согласно христианской традиции, было вычислено волхвами своими - видимо, астрологическими - методами (сходным образом астролог Асита предсказал будущее принца Сиддхартхи, прозванного впоследствии Буддой). В результате астрологов в Европе не ждала такая же неприятная судьба, как, скажем, вызывателей духов мертвых или других гадателей. Астрология сохранялась как практика на протяжении всего Средневековья, расцвела в эпоху Возрождения, а затем была агрессивно отторгнута мейнстримом научного сообщества эпохи Модерна (хотя практикующим астрологом был, например, Кеплер, предсказавший, в частности, нашествие турок на Вену - но об этих фактах биографии ученого студентам-астрономам на лекциях, как правило, не рассказывают). 

Однако отвержение инокультурных мантических техник вовсе не означало, что древние евреи не интересовались своим будущим - и, в особенности, будущим своего народа. Как раз напротив - именно в еврейской традиции последовательность исторических событий оказалась беспрецедентным образом сакрализована. Соответственно, внимание к перипетиям исторического процесса было чрезвычайным, если не сказать больше. Время для еврея перестало быть циклическим и превратилось в стрелу с несколькими ключевыми моментами: творением мира, изгнанием из рая, потопом, Заветом на горе Синай, строительствами и разрушениями храма, изгнаниями и возвращениями - и с приходом машиаха в будущем.  Реализовалось в этой культуре и стремление предсказывать будущее, выстраивать причинно-следственные связи между различными историческими событиями. Эту функцию реализовывали пророки, чьими устами, как считалось, говорит само божество. Впрочем, многие пророчества делались опосредованно - например, вполне сходным образом со вполне, казалось бы, языческим по природе толкованием сновидений (вспоним сновидения Иосифа в Египте или трактовку Даниилом сновидений Навуходоносора).

Исторические события для эллина были, с одной стороны, непостижимы - но все же не были случайностью и их можно было попытаться предсказать. Хотя богиня удачи и могла изображаться с завязанными глазами, мойры вовсе не считались незрячими. События жизни человека и его племени во многом считались обусловленными предшествующими деяниями. Негативные события оказывались связанными прежде всего с нарушениями ритуально-этического кодекса, с нарушением систем табу (вспомним спор Агамемнона с Ахиллесом или историю Эдипа). Разнообразные знамения формировали второй, небесный причинно-следственный ряд. События, таким образом, могли иметь двойной (или тройной и далее) причинно-следственный ряд. Мистерия звезд стоит за земными причинами и следствиями - и даже боги подчиняются судьбе, когда гневаются на смертных за нарушения того или иного табу. Люди же - в конечном итоге просто тени и марионетки то ли судьбы, то ли мирового закона. 

Согласно иудео-христианской традиции, божество устанавливает мировые законы. Оно “утверди вселенную, я же не подвижется”. Но Бог творит мир в свободном акте, а потому сам не подчинен установленным им законам - мало того, эти законы могут преодолеваться святыми. “Идеже хощет Бог, побеждается естества чин”. Законы мира поддерживаются Богом ежемгновенно и могут быть изменены и превзойдены. “Пути Господни неисповедимы”, а посему предсказать будущее точно с помощью каких бы то ни было техник и практик невозможно. Только само божество может открыть своему пророку тайны будущего - и то, как правило, в общих чертах. «О дне же том, или часе, никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, но только Отец» - такие слова приписываются Иисусу в Евангелии от Марка. Как следует из эпизода Ветхого Завета с пророком Ионой, божество может изменить свои первоначальные намерения и помиловать город, приговоренный первоначально к уничтожению. 

Божественный закон авраамических традиций был подобен скорее государственному закону, чем закону природы, имел личный, а не безличный характер - а потому и говорить о нем адекватно могли пророки, но не ученые. Тайны относительно исторических путей постигались в откровении. Но, несмотря на все отличия от эллинского восприятия, еврейская версия характера причинно-следственных исторических взаимосвязей тоже делала основной акцент на соблюдении или несоблюдении этических и ритуальных норм. Исторические катаклизмы трактовались преимущественно как следствие нарушения частью народа божественных установлений - то есть именно как наказание, но не как естественный ход событий, согласно которому тот, кто сунул руку в огонь, обжигает ее. 

Философия истории оказалась не разработана и в предшествующей, дохристианской античной традиции. Внутренняя логика исторического процесса улавливалась философами только фрагментами - например, Аристотелем в его “Политике”. Но целостной философии истории построено античностью не было. Можно сказать, что  эллины знали историю, но не имели исторического мышления. В постконстантинову же эпоху шансы на возникновение независимой философии истории сильно уменьшились. Сакральное практически невозможно свободно изучать и препарировать, над ним невозможно ставить эксперименты, невозможно свободно выдвигать и отстаивать гипотезы. Относительно устройства мира новая христианская догматика оставляла множество лазеек, допускала “свободу богословского исследования” - поскольку ветхозаветные тексты не уделяли онтологии пристального внимания. В отличие от истории. Истории как автономной науки в таких условиях существовать не могло. Могло существовать только сакральное знание. История не есть изучение божественного творения, созданного божеством для человека. История - это разговор Бога и человека. Помимо всего прочего, в высокой степени обесценилась всякая история, кроме истории еврейского народа, описанной в Танахе. Только она имела высший смысл и была достойна высшего осмысления. Только в ней и через нее могли полноценно существовать все прочие истории, только сквозь ее призму они могли полноценно восприниматься. Независимую ценность языческие истории имели скорее как предмет гордости - правители продолжали гордиться своими родословными, хотя и они теперь стремились довести эти родословные до библейских патриархов. 

Раннее христианство было радикально эсхатологичным. Оно жило предощущением конца времен, катастрофического конца истории, идеей гибели мира, второго пришествия Иисуса, воскрешения мертвых и явления новой земли, Нового Иерусалима. Мгновенный акт веры и покаяния переворачивал любую историю - первым вошедшим в отверстые Иисусом двери рая считался распятый вместе с ним “благоразумный разбойник”. Христиане утверждали, что мир “закона” преодолен Иисусом, что наступило время не закона, но благодати. Мир закона - ветхий мир. Новая же реальность - реальность чуда, преображения и воскресения, запредельная по отношению как к ветхозаветному начетничеству, так и к “афинейским плетениям”, “для иудеев соблазн, для эллинов безумие”.

Эсхатологическая устремленность обесценивала историю. Считалось, что крещение смывает прошлые грехи - а стало быть, ветхая история над человеком более не властна. Однако время шло, и ожидания конца истории ослабевали, но не исчезли. Как следствие, начала возникать новая, эсхатологическая историософия. Живущие по законам ветхого мира шли путем деградации - и их царства неминуемо должны были разрушиться. Последним должно было возникнуть царство “антихриста” - и разрушиться тоже, после чего и придет Новый Иерусалим. В его ожидании и пребывают “верные” - “пребывающего града не имеющие, грядущего града взыскующие” (Августин, “О граде Божьем”). Сквозь житейское море человека ведет божественное Провидение, которое дает возможность человеку соприкоснуться со светом и сделать свой выбор. Начались продолжающиеся и по сей день дискуссии относительно проблемы апокатастазиса - “всеобщего восстановления”, а также проблемы теодицеи. Можно ли сказать, что Провидение как бы охватывает историю, вбирает ее в себя? Или же Провидение и история существуют как два разнонаправленных потока, один - в жизнь вечную, а другой - туда, “где будет мрак и скрежет зубов”? Все ли пути-дороги, пусть даже после почти бесконечных странствий, в конечном итоге приводят человека в Царствие Небесное, или же разделение на “агнцев” и “козлищ” будет носить окончательный и неотменимый характер?

И в том, и в другом случае оставалось место для историософии. Безблагодатная история влечет грешников и неправедные царства по пути разложения и деградации, подчиняющихся ветхому безблагодатному закону, который ни к чему, кроме распада, и не может вести. Психологический аспект этих закономерностей можно обнаружить в творениях “отцов-пустынников” (например, у Иоанна Лествичника) - таков путь греховного помысла от ненаказуемого “прилога” через “сосложение” и “пленение” к “исполнению”. Если Божии пути непредсказуемы, то пути деградации вполне могли рассматриваться христианами как стандартизированные, шаблонные. 

Однако мыслимые апофатически пути провидения практически неизбежно получали и свой катафатический, “исповедимый” аналог в виде непрекращающихся попыток осмыслить божий промысел в отношении индивидуумов, коллективов, городов и царств, расценивавшихся выносящим суждение как “благие”, “избранные”, “праведные” или хотя бы просто “достойные”. Наблюдатель-историософ как бы брал на себя смелость смотреть на историю “глазами Бога” - и выносить суждения о угодности или неугодности ему тех или иных реалий. Если же мы мыслим в парадигме оригенианской теории апокатастазиса, то мы обнаруживаем себя в плеромическом потоке истории-провидения, ведущей каждой живое существо, наделенное душой, к соединению с божеством, к “небесной” церкви. Освобождение от греха, от несовершенств - процесс мистический, таинственный, благодатный, полный нечаянностей, непредсказуемостей. Индуисты называют такие воздействия на реальность “беспричинной божественной милостью”, которая не может быть кармически (то есть причинным образом) обусловлена. 

Но в таком случае мы можем говорить, что освобождение, тем не менее, представляет собой некий процесс, череду беспричинных событий, которые коррелируют между собой, рождают особый вид “беспричинной причинности”, “свободной взаимосвязи” процессов и событий провиденциального ряда. 

Гипотетически мы вполне можем предположить существование высокого, рафинированного дискурса подобного рода в отношении исторических событий. Однако на практике подобный подход становится чем-то вроде рыцарского кодекса или “бусидо” самураев - прекрасный, но далекий от повседневной практики идеал. 

Познающее человечество оказывается в трагическом зазоре между наличием и отсутствием этики в исследовании. С одной стороны, мудрому пристала эпистемологическая скромность, ограничивающая его способность не только эстетического, но и этического суждения. Будда, Сократ и Иисус разными словами выражают одну и ту же мысль, ограничивающую дерзающего судить - и, неизбежно, ибо не ведает начал и концов, судить поверхностно, ограниченно, да еще и настаивать на окончательности суждения, исчерпывающего, по мнению неправедного (ибо кто праведен и благ, если даже Иисус однажды запретил называть себя благим?) судьи, сущность дела. Эстетика и этика вечно и принципиально субъективны.

Что доказывают доказательства, или Религия науки и ее адепты

Докажите, что доказательство доказывает. Хоть одно. Хоть что-нибудь. Не в рамках установленных правил игры - я понимаю, что в шахматах лошадь ходит буквой “Г”. Но правила игры есть аксиоматика, которая сама доказательству не подлежит, а является всего лишь плодом консенсуса согласившихся по этим правилам играть. Выдавать аксиоматику за доказанную теорию - один из архиглавнейших софистических приемов демагогов всех времен и народов. 

“Наша великая теория, разработанная на основе нашего магистрального эксклюзивного единственно верного метода позволяет нам создать механизм, показывающий правильное время, к тому же еще позволяет плеваться огнем на большое расстояние. А значит, все наши конкуренты, которые не могут нас в этом прекрасном облагораживающем человечество деле переплюнуть - жалкие, но при этом опасные шарлатаны. А вы, простецы, не имеющие университетских дипломов, должны верить, что мы дадим вам бессмертие и имеем должную компетенцию, чтобы судить обо всем, что не плюется огнем и не скрежещет зубчатыми колесиками - поскольку весь мир есть совокупность таких зубчатых колесиков, даже если вы их и не видите. Даже если и мы их не видим. Потому что мы не видим их только пока”. 

Вот такое вот доказательство - доказательство того, что реальность состоит из зубчатых колесиков. "А кто не верит в механицизм и детерминизм - тот профан и болван". А еще до кучи и идиот - потому что не интересуется политикой. А политикам нужны колесики и огненные плевки - не верите "нам", так они вам докажут, что "мы" правы. Как? Очень просто. Они вас с яслей начнут учить, что мир состоит из колесиков. Продолжат в детском саду и в школе. 

Недаром в школах преподают физику с математикой - но не преподают логику (я уже не говорю о множественности логик как игровых площадок). Чтобы люди шли за развешанными надлежащим образом морковками и не выясняли, на каких основаниях стоят означенные науки, не проверяли, что находится в их компетенции, а что нет. Чтобы не поверяли логикой навязываемую дурную метафизику и не задавали неудобных вопросов.

Ну так докажите что-нибудь, не запирая свою систему на амбарные замки. Реальность - не амбар, замок можно повесить только на собственные мозги - и на чужие, вместе с макаронными изделиями. Между тем, реальность открыта - туда-сюда шастают шредингеровские коты и максвелловские демоны, нейтринные сквозняки дуют из всех щелей. А кроме щелей в том амбаре и не найти толком ничего, особенно если там ничего и нет. И даже щелей нет - за неимением того, в чем они могли бы быть.

Товарищи сциентисты, докажите, что дважды два - четыре. 

Или могу предложить вам иное. Вы до сих пор придираетесь к схоластам, которые пытались доказать бытие божества - хотя францисканцы-номиналисты и предупреждали, что это занятие может привести к проблемам. Вот и привело. Такое занятие само по себе обожествляло идею доказательства, делало искусство доказательства божеством - высшим, чем то, бытие которого доказывалось. А вам, товарищи сциентисты, и развлечение вышло. И мальчики для битья в избытке оказались предоставлены. Можно созерцать средневековых диспутантов из лож модерна и хохотать, направляя вниз большие пальцы.

Что же, если вас не устраивают доказательства бытия божества - докажите, что существуете вы сами. Докажите, что существует мир. Но, боюсь, у вас это не получится. Опять возьмете селедку, опять будете тыкать в морду вопрошающему ейной харей - и придется адресовать вопросы на афинскую деревню дедушке Сократу. Не доказывают тут ничего ни селедка, ни кулаки, ни более радикальные средства доказательства с пристрастием третьей степени. Конечно, с тех пор, как вы продались власти, в вашем распоряжении есть много способов принуждения к “здравому смыслу”, который вам, когда уж совсем припрет, заменяет необходимость обосновывать ваш очередной религиозный сциентистский постулат.

А ведь Декарт вам завещал постоянно подвергать сомнению все положения, которые вы принимаете или выдвигаете. Но вы не нашли выхода из картезианского солипсизма - впрочем, его не нашел и сам Декарт. А зацепиться за “объективную реальность” ох как хочется - и совсем не хочется признавать, что все ваши теории и законы подвешены в пустоте вашего рассудка, что вы спите и видите сон, в котором плюетесь огнем, а оставшиеся излишки пускаете на обогрев жилых и производственных помещений. Ваши часы показывают время - и вы считаете, что вы знаете, что такое время, считаете, что вправе рассуждать о “часопоказательной силе”. Научились быть носимыми ветром - и думаете, что доподлинно знаете, что такое ветер. А самые ушлые и смышленые из вас решили вывернуться из ментального тупика, объявив вопросы о том, что такое время и что такое ветер, вопросами фиктивными, не имеющими смысла, “ошибками языка” - чтобы спрятать концы в воду. Но вода течет, и концы то и дело показываются над поверхностью.

Так вот - все то, что мы называем “теориями” - суть не более, чем гипотезы, и в этом статусе и останутся до тех пор, пока не будут отвергнуты, как были отвергнуты практически все научные “теории” далекого прошлого. Отвергнуты не полностью - а как единственный способ адекватного описания реальности. Реальность не имеет предела ни в экстенсивном, ни в интенсивном смысле - и я не собираюсь доказывать этот тезис. Мне так больше нравится. Обратное все равно точно так же не может быть доказано. А коли так, то я предпочитаю выбирать то, что мне представляется лучшим.

Вы, товарищи сциентисты, не ученые. Вы перестаете быть учеными, настоящими честными учеными, когда становитесь сциентистами, адептами весьма жесткой, не терпящей инакомыслия религии. Вы ведете войну с другой корпорацией, которую вроде бы уже давно победили, но до конца никак победить не можете. Вы показываете пальцами на карикатуры, на изображения божества в золотом колечке-веночке на облаке, напоминаете о кострах инквизиции, которые могут разгореться и в наши дни, если та, другая корпорация вдруг вновь окажется в фаворе и силе. Да, могут разгореться. Но практика последнего столетия показала, что вы и сами способны эти костры зажигать во славу своих богов, во имя материализма и атеизма. И если вы в том бою, который вы ведете, употребляете негодные интеллектуальные средства, считая, что в борьбе с таким врагом хороши любые - то вы уклоняетесь от пути познания. Поскольку целью вашей становится не истина, а победа. Сила, а не правда.

Настоящий же ученый должен назубок выучить то, что отцы научного метода - Декарт, Юм, Кант - говорили о критицизме, о критическом мышлении. Он должен быть честен не только в проверке своих частных гипотез - но и в оценке своей картины мира в принципе. Он должен четко понимать, какие именно ее элементы принимаются им на веру - и честно говорить, что эти вещи лежат вне поля научного доказательства и обоснования, что научный метод никогда не сможет привести ученого к окончательному общеобязательному ответу на предельные вопросы, которые вовсе не теряют смысла от того, что вы не можете на них ответить. Что никакой метод не даст нам ответа на вопрос, конечен мир или бесконечен во времени и пространстве - что если мы натолкнемся на стену, мы будем обречены ее пробивать. Что если мы ее не пробили сегодня - это не значит, что мы не сможем пробить ее завтра. А если мы пробьем ее завтра - то не сможем сказать, что послезавтра не встретим непробиваемую стену (чей непробиваемый статус мы точно так же подтвердить не сможем никаким способом). И так до конца или его отсутствия. Эта пустота прекрасна - именно потому, что она полна. А полнота прекрасна - именно потому, что она пуста. Воздушный шарик в руке ребенка - мне милее такой образ реальности, чем кирпичное сооружение, судьба и природа которого наглядно обрисовываются в пинкфлойдовской "Стенке".

Не поедать закаты

Любая вещь становится говном - если существо, воспринимающее эту вещь, считает ее едой.

UPD: Нужна более точная формулировка.

Если ты съедаешь воспринимаемое, то оно становится говном.

Пережевывая фразы, становишься Набоковым. Хотя, возможно, он позировал, когда говорил о пережевывании фраз. Хочется думать, что он, вылезая из авто вслед за своей скво, волочащей его чемодан, восклицал: "Панки, хой!"

Я бы не рекомендовал юношам и девушкам поедать закаты и прочие зори. Расшаривать их лучше не в желудочно-кишечной соцсети. Стоит ли расшара что-либо отличное от сферического Пегаса в вакууме? Пегас дышал на Достоевского метагипертриптаминовым перегаром, когда Раскольников вел беседу с Сонечкой. И это был свободный выбор некоторых - абсорбировать благоухание гениталий и анальных отверстий автора и его персонажей на этом пиру.

Как мне стало известно в одном из странствий, экскременты киевских удодов представляют собой псилоцибиновые грибы. Кушайте только лукум, дорогие читатели, только чистый беспримесный лукум - а беспримесный лукум, с какой бы стороны он не выходил, остается беспримесным лукумом. А беспримесный лукум, как известно, содержит в себе все потребные человеку для путешествия к возлюбенной(му) алкалоиды. В одном флаконе. 

У меня есть основания полагать, что киевские удоды осуществляют дефекацию весьма и весьма творческим образом - и я постиг только один ее аспект. Лукум ли то был - или бесконечное приближение к оному? 

О чистилище, о предлукумье!.. Когда же мой поднос наполнится яством и мне не стыдно будет вынести его в равноденствие?..

Пустота, полнота и формы

Пустота прекрасна. И именно поэтому она полна.

Полнота прекрасна. И именно поэтому она пуста.

Формы не существуют. И это делает их прекрасными в бесконечной степени.

Существующее неформально. И это делает существование форм осмысленным.

Идея добровольности воплощения

По доброй воле мы находимся в этом мире, на этом глобусе - или по принуждению? 

Если по принуждению, то что это - плен? рабство? долговая яма? тюрьма? скотный двор? 

А если добровольно - что тогда? игровая площадка? школа? стройка? творческая мастерская? мы тут добровольцы на фронте? или разведывательная группа? (мы можем предположить, что условием этой задачи является отсутствие памяти о сделанном выборе).

При всей неоднозначности вопроса, меня больше устраивает вариант добровольности. Доказать ни тот, ни другой вариант невозможно. А вариант добровольности, на мой взгляд, расширяет сознание и диапазон возможных действий. 

В этом случае оказывается некого винить - и можно разбираться в ситуации без фрустрации.

Хотя ни к какой модели не надо привязываться. Идея добровольности воплощения вполне может нанести человеку психотравму при попытке ее адаптации - вину человек перенесет на себя, обидится вместо мироправящих внешних сил на свое высшее "я", которое за него что-то там решило, а человек теперь страдает.

Так что каждому помогает свое. И в свое время.

Немного альтернативной истории религий

Жаль, что улус Джучи (Золотая Орда) не принял буддизм по примеру хана Хубилая. Тогда монголы бы сильно смягчились, стали бы засылать на Русь проповедников дхармы - и теперь мы бы имели христиано-буддийское двоеверие. Полагаю, было бы интересно и перспективно. Вернее, даже троеверие - поскольку буддисты могли бы поступить со славянскими божествами так же, как Падмасамбхава с тибетскими (в тибетской традиции утверждается, что в состоянии глубокой медитации он обратил местных божеств в буддизм и они стали бодхисаттвами и дхармапалами).

UPD: А если бы потом буддизм приняли вайнахи (чеченцы, ингуши) и другие народы Северного Кавказа... Были бы как тибетцы - которые упоминались в китайских хрониках как свирепейшие горцы. И проповедовали бы чеченские ламы сейчас дхарму по всему белу свету - после депортации. В компании с тибетцами.

Немного о различных коннотациях слова "социализм"

Рассказывали мне в детстве, что в СССР - социализм, а в США - капитализм. И вот приехал я три года назад в США - и увидел, что социализм - это как раз вот в них, в США этих самых. Точнее, его тут гораздо больше, чем в СССР - если брать этический облик социализма, как он социалистами описывался, и забыть про "госсобственность на средства производства". Сплошное "человек человеку друг, товарищ и брат", волонтерство, доверие, взаимопомощь, соборность (тьфу, коллективизм, альтруизм и всякое такое). Космические корабли бороздят большой театр.

Социализм - хорошее слово. Не надо его использовать в качестве ярлыка и ставить его в один ряд с "козлами", "дерьмом" и тому подобными лексическими единицами. Все просто - социализм есть там, где есть гражданское общество. И чем более развито это гражданское общество, тем более развитый социализм в этом месте оказывается построен.

Полезно бывает понимать термины буквально. Ведь в слове "социализм" есть одно сплошное общество, а государства нет никакого. И госсобственность на средства производства тут совершенно ни при чем - тут со стороны марксистов произошло типичное воровство бренда. Подлинному социализму в равной степени противостоят тоталитарный государственный механизм и полный распад общества на атомы (последние две вещи тесно связаны между собой, взаимопроникают и следуют друг за другом).

Кисельные барышни в метеоритном болоте

Некто или нечто - возможно, необычные метеориты - вошли в зону притяжения планеты, но не разбились, а стали совершать некие нетривиальные для метеоритов действия. Немудрено - ведь это были не простые метеориты, а необычные.

"Мы вошли в соприкосновение с двенадцатью разумными расами, причем три из них - негуманоидные. В каких отношениях мы находимся с этими негуманоидами, сам Горбовский, наверное, не может сказать: вступили мы с ними в контакт или не вступили, а если вступили, то по обоюдному ли согласию или навязали им себя, а может быть, они вообще воспринимают нас не как братьев по разуму, а как редкостное явление природы, вроде необычных метеоритов" (Стругацкие, "Малыш").

А как необычные метеориты, которые склонны называть себя homo sapiens, сумели бы обнаружить негуманоидную разумную расу? Не то, что живую - но именно разумную? Если ее представители могут принять людей за метеориты - значит, сами они людям должны казаться, к примеру, чем-то вроде луж слизи. Далекой от белковости. И это теоретически не самый тяжелый случай.

Боюсь, что сию разумную цивилизацию сначала осушат, приняв за болото, а потом опять заведут унылую шарманку об одиночестве человека во вселенной. Если, конечно, в том болоте не утонут. А если заподозрят болото в разумности - то шансы болота на осушение могут резко увеличиться. 

Хотя разумные метеориты, падающие в разумный кисель в полном дружественном метеоритнокисельном взаимопонимании - как это, наверное, прекрасно. 

И не болото там, и не слизь. А кисельные барышни.

Некроредукция

Некроредукция, производимая новоевропейским научным мейнстримом, предполагает рассмотрение любого исседуемого объекта как неживого, неразумного и лишенного сознания - пока не будет доказано обратное.

Конечно, такой подход сильно облегчает манипуляции с объектами. Лягушек в школах только недавно перестали резать. Как-то уже неудобно стало в этой сфере декларировать неприкрытое картезианство, предполагавшее, что животные являются автоматами.

И стало неудобно совсем не потому, что кто-то доказал, что лягушки - не автоматы. Неудобной становится сама некроредукция, сам ее принцип. 

Этот принцип неэтичен в своей основе. Чисто эпистемологическая (познавательная) строгость - вещь, конечно, достойная, но к ней примешивается предельный утилитаризм и гордыня "царя природы". Если полноту жизни, разума и сознательности обозначить единицей, а полное отсутствие всего перечисленного - нулем, то получится, что рассматриваемый принцип дает полную презумпцию именно нулю. А я никак не могу считать ноль более строгой и научной вещью, чем единицу или бесконечность.

Я полагаю, что этичный подход к объекту исследования должен быть прямо противоположным. Пока убедительно не показано обратное, следует допускать, что он живой, сознательный и разумный. И элементарная частица. И облако. А если не облако само по себе, то некие комплексы атмосферных явлений (для нас - комплексы, а в себе - целостности). И придорожный камень. И звезды с планетами. И лягушки. 

И даже люди.

Мантика и астрология как методы постижения движущих сил исторического процесса - Часть X введения к трактату "Механизмы империосферы"

Написано в соавторстве с Федором Синельниковым

Часть X введения к трактату "Механизмы империосферы".

Желание научиться предсказывать “нашествия иноплеменных” так же органично для человека, как и предсказывать затмения солнца или размер урожая. События личной биографии, личной истории - и истории общей, истории сообществ - были предметом самого пристального внимания человека, никак не менее пристального, чем события астрономического, метеорологического, геологического или биологического порядка. Человеческий порядок вещей и внечеловеческие сферы представлялись частями единого процесса космической трансформации, “перемен”. Загадка “перемен” - “откуда все пришло и куда все подевалось” - видимо, была основным вопросом древней философии как в Элладе, так и в Индии и Китае.

Некоторые трансформации совершенно очевидным образом были подчинены некоему принципу, в них прослеживались закономерности. Закаты сменялись новыми восходами, деревья теряли листья, которые затем распускались вновь. Лучше всего предсказывались астрономические события - а также те явления, которые были с ними связаны. Особняком стояли кометы и затмения, вызывавшие ужас, но некоторые особые люди имели знание о том, каким закономерностям подчиняются и затмения.

Другие же трансформации происходили (и происходят поныне) нежданно-негаданно - извержения вулканов, цунами, землетрясения, ураганы, климатические аномалии. К таким плохо предсказуемым трансформациям относились и исторические события.

Как результат запроса на информацию о будущих событиях индивидуальной и общественной жизни, появляются разнообразные мантические техники. Эти техники могли быть более или менее алгоритмизированы - или же, напротив, иметь ярко выраженный субъективный, интуитивный, творческий, волюнтаристский характер. Техники эти могли давать свободу интерпретациям или же выдавать практически однозначные ответы. В своем рационалистическом пределе мантические практики дали, к примеру, систему гаданий по “Ицзин” (“Книге перемен”) - к этому гаданию обращались и правители Поднебесной, приступая к государственным делам.

В Вавилоне родилась астрология, которую можно считать разновидностью мантики. Главное отличие между астрологией и другими видами гадания - в том, какой именно предмет избирается в качестве указателя, транслятора информации. Мантика основана на принципах аналогии, соответствия и резонанса - на них выстроена фактически значительная часть традиционной китайской мысли, одной из основ которой на протяжении тысячелетий как раз и был трактат “Ицзин”, обросший (что едва ли не уникально для мантической практики) многочисленными слоями письменных комментариев весьма высокой степени рационалистичности, поскольку оказался объектом рефлексии многих поколений китайских интеллектуалов.

И вот на этих самых принципах - аналогии, соответствия и резонанса - первоначально, как нам представляется, и была основана астрология с ее системой соответствий между различными вещами мира. За точку отсчета и гадательный инструмент в астрологии были приняты небесные явления - это было гадание “по звездам” (или “на звездах”). Этот вид гадания тоже оказался высокорационалистичен. Возможно, и существовали в каких-либо традициях гадатели на падающих звездах - но история данных о развитых системах такого гадания не сохранила.

Астрология оказалась теснейшим образом связана с математикой (в ее “нумерологическом” аспекте). Звезды можно было лишь созерцать - с ними невозможно было производить мантических манипуляций, как со внутренностями животных или со стеблями тысячелистника. Движения планет, Солнца и Луны на фоне “сферы неподвижных звезд” хорошо поддавались математическому описанию. Взаиморасположения светил на фоне неба, координаты которого были заданы “неподвижными звездами”, и стали основой астромантической системы. В Месопотамии эта практика, по одной из версий, стала развиваться после того, как несколько происшедших затмений хронологически оказались связаны со смертями нескольких правителей - в результате чего астрология в месопотамских культурах стала развиваться под патронажем государственной власти. Сложилась идея, что вещи мира в момент своего появления на земле получают некую матрицу, в соответствии с которой они и будут впоследствии развиваться. И определяется эта матрица положением светил на небе во время рождения, создания или зачатия той или иной вещи - государства, семьи или отдельного человека.

Таким образом, благодаря астрологии небо и земля оказываются связанными друг с другом. Трансформации надлунного мира коррелируют со всеми без исключения трансформациями мира подлунного. Торжествует принцип “что наверху, то и внизу”. В результате астрология обретает статус интеллектуальной дисциплины, “науки” - в том числе и в эллинистическом мире. Четкое философское обоснование астрологии дает философия Аристотеля. Неподвижный Перводвигатель, будучи абсолютным благом, целью (“финальной причиной”) всех вещей космоса, как бы притягивает их к себе - в результате чего приходят в движение небесные сферы, одна за другой - и, наконец, через эти сферы импульс движения передается вещам подлунного мира. Мантическим наследством остается в астрологии сам факт корреляции между небесными и земными событиями - остальное же достаточно строго рационализировано. Такая картина прекрасно укладывалась в свойственное эллинской философии представление о тотальности мирового закона.

Однако оставалась одна, но весьма существенная сложность. События индивидуальной и общественной жизни предсказывались куда хуже чем затмения, вызывая сомнения, в какой консерватории и что именно надо подправить. Несовершенен инструментарий - или же неверен сам принцип?

Вопрос этот осложнялся внешними историческими обстоятельствами - борьбой различных институтов, которым был по тем или иным причинам небезразличен интерес человека к своему будущему и к будущему его сообществ, к закономерностям течения жизненных событий, разворачивания ситуаций.

Оценка познавательных характеристик тех или иных практик не является нашей задачей. Мы вполне можем предположить, что гадатели и астрологи, а равно и практикующие иные методы, могли во многих случаях успешно добиваться результатов. Однако в данном случае нас интересует иная плоскость рассмотрения проблемы, плоскость историческо-социальная, социально-психологическая, столкновение дискурсов и картин мира.

В эллинской культуре у философов и астрологов в области прогностики были серьезные конкуренты в виде некоторых жреческих институций. Гадатели по внутренностям животных не всегда хорошо относятся к гадателям по звездам - и наоборот. В конкурентном социальном пространстве практикующие различные методы для достижения сходных целей являются соперниками. Наиболее желательным вариантом для участников такого соревнования является устранение соперников с конкурентого поля. Гадательные жреческие корпорации - например, институт дельфийского оракула - был чрезвычайно влиятельным в греческом обществе и оказывал существенное влияние на политическую жизнь, на ход политической истории Эллады. Духовная власть таких корпораций не была тотальна в силу независимости различных жреческих и мистических сообществ друг от друга.

Одним из таких сообществ во многом и была первая из известных нам “философских” школ - Пифагорейский орден (союз). Философской она была прежде всего потому, что именно Пифагор и ввел в обиход слово “философия”. По сути это была нетрадиционная духовно-мистическая община, в которой пользовались уважением и разрабатывались различные интеллектуальные практики - созерцание, размышление, логика и т.д. Аналогом такой общины в Индии можно считать различные школы шраманского периода - в частности, буддизм и джайнизм. В Китае же можно привести в пример даосские и иные школы. Ясперс назвал этот период формирования независимого нетрадиционного мировоззрения - эмансипацию человека от родо-племенного сознания с его не подлежащей сомнению традиционной картины мира - осевым временем. Пифагорейский союз попытался составить конкуренцию жреческим сообществам и, несмотря на разгром кротонского центра, попытка во многом удалась. Влияние пифагорейцев было достаточно велико, хотя и носило теневой характер - можем вспомнить, что Платона, желавшего воплотить в жизнь свой проект идеального полиса, с диктатором Сиракуз Дионисием Старшим сводили именно пифагорейцы. Затем появились иные школы, разношерстный индивидуалистический социальный слой софистов, платоновская Академия, перипатетики, Стоя, Сад Эпикура - и в итоге инициатор эпохи эллинизма Александр имел Аристотеля в своих учителях и почтительно разговаривал с киником Диогеном, не удосужившимся при виде царя даже подняться на ноги - что, конечно, немало нам может сказать о величии и значении философии, которые она приобрела за пару веков.

Видимо, как раз в эллинистическую эпоху астрологические практики получают распространение и в Элладе, а затем и в Римской империи. Скорее всего, именно в их контексте и в синкретическом гностицизме в целом и пытались осмысливаться исторические закономерности - в пределах мифа о мировой деградации, хотя и с исключениями, типа учения Эпикура о принципиальной неизменности мира.

Впрочем, другие способы предсказания будущего оставались в культуре. Даже и философы видели и с увлечением толковали сновидения - вспомним хотя бы сон Сократа, который увидел себя выпускающим в небо прекрасного лебедя, а затем впервые повстречал своего будущего ученика Платона и понял, что сон этот был о нем самом и о его ученике.

Реальность как тренажер, или "Лошадью ходи!"

Жизнь человека соткана из вопросов, на которые он пытается дать ответ. Может быть, он знает ответы заранее. Может быть, сами вопросы фиктивны. Может быть ответов нет вовсе или правильны сразу несколько, а реальность вариативна. Но если все же оформить конкретный вызов как вопрос, то этот вопрос, скорее всего, окажется частным случаем общей онтологической, эпистемологической или этической проблемы.

Жизнь человека является манифестацией вопросов, на которые нет ответа. Нет четкого, однозначного ответа - с печатью из близлежащего филиала академии наук, заверенного подписью настоятеля районного монастыря. Точнее, соответствующие бумаги со всеми причитающимися аксессуарами все равно приходят - их нам постоянно засовывают в почтовые ящики информационных хранилищ нашего сознания. Некоторые поступают сообразно авторитетным предписаниям. Но послушание авторитету - это ответ на другой вопрос. А от конкретного вопроса человек ушел, переадресовав его авторитету.

Сопротивляться ли злу силой? От этого вопроса невозможно скрыться даже в сурдокамере. Как реагировать на реалии, представляющиеся недолжными, неправильными?

Оценка конкретной ситуации в большой степени зависит от контекста.

К примеру, контекст может быть учебным. В идеальном, рафинированном варианте такого контекста, когда учителя - именно учителя, совершенные существа, желающие ученику блага и ведущие его по пути реализации его собственных самых высоких целей, а не скрытые или явные садисты-властолюбцы, прокручивающие через мясорубку пушечное мясо - ученик полностью доверяет учителю. Обучение может быть связано с неприятностями. Учение требует энергетических затрат, материал сопротивляется. Учитель может намеренно ставить ученика в сложные, экстремальные ситуации - в целях вывода ученика на новые уровни сознания, владения инструментами, понимания.

В этих ситуациях учитель не воспринимается учеником как зло - даже если возникает эмоциональный отрицательный аффект с переносом вины на наставника, интеллект и воля возвращают человека из ситуации войны с учителем к процессу обучения. Хотя, конечно, проблемные ситуации могут заронить в ученике серьезные сомнения в учителе - и только самому ученику решать, не пора ли ему от учителя уйти и не ошибся ли он в выборе учителя ранее (следующие авторитету не могут избавиться от свободы выбора, даже если хотят - поскольку каждый акт их послушания сопровождается решением продолжать следовать авторитету, новым подтверждением, новой росписи на доверенности, хотя это решение может приниматься уже по привычке, полуавтоматически - но привычка не отменяет свободу, а лишь несколько затуманивает ее).

В силу социального характера человеческого существа, концепция учебной ситуации входит составной частью в практически любую картину мира. Однако существуют такие картины мира, в рамках которых любую ситуацию можно рассмотреть как учебную. Мало того, при внимательном рассмотрении практически любая развитая картина мира самостоятельной личности именно такова - хотя в критических ситуациях сознание человека может сужаться и картина мира измениться на более грубую, эгоистическо-инфантильную (картин мира у человека существует в количестве более одной, они меняются, бывают осознанными и неосознанными, одобрены волей или осуждаемы, добровольно принимаемые или навязывающие себя человеку).

Такие универсализирующие идею обучения картины мира могут быть как религиозными, так и атеистическими. Принятие некоторого универсального "Ты", выступающего в роли сопровождающего весь жизненный процесс учителя, можно условно назвать "религиозным" вариантом концепции "существования-как-обучения". Это "Ты" может именоваться словами "бог", "ангел", "даймон", "космос", "любовь", "благо" и другими словами, которыми человек может обозначать высшую реальность. Иной подход - акцент на самом процессе обучения, на ситуации, на обучающемся "я" и учебном "оно". В таких картинах ситуация является безличным учителем, а учителем личным является сам обучающийся, учащий сам себя, и ситуативно принимаемые им личностные не-универсальные наставники.

Итак, "Жизнь-как-обучение" предполагает, что любая жизненная ситуация, в которой оказывается человек, может быть интерпретирована им как ситуация учебная. Оппозиция учебы и работы (дела, игры и т.д.) в такой картине мира снимается. Любое обучение есть предельно реальная жизнь и наоборот. Тренировок и репетиций не предусматривается - человек постоянно в центре шоу, но одновременно любая игра есть тренировка.

Человек может быть очень раздражен, если ему предложат оценить как учебную ситуацию, которую он не хочет таковой считать. Хуже идеи учебы тут может быть только идея игры, о которой тоже хорошо бы сказать несколько слов ниже.

Дело в том, что основные этические истины сугубо субъективны в высшем смысле этого слова. Выдвигать утверждения типа "все к лучшему" человек имеет моральное право только в отношении самого себя или сугубо абстрактно, подразумевая исключения для тех, кто не желает по тем или иным причинам относиться к миру подобным образом. Советы имеют смысл только тогда, когда их просят - причем только в том случае, если есть надежда, что совет будет услышан, правильно понят и имеет шанс быть воплощенным в жизнь.

Поэтому часто выглядят неуместными советы терпящим бедствие, как им относиться к происходящему. Они вполне могут в нем нуждаться - но они могут его не услышать. Они могут счесть советчика непрошенным виртуальным гостем из более благополучных частей мира, которые смотрят на страдания, как на шоу, в ходе которого можно без серьезных реальных затрат испытать толику сострадания и даже прослезиться.

И тут - как это часто бывает - налицо этический цугцванг, тупик. Потому что трудно молчать, если видишь, что действие человека может еще больше ухудшить его ситуацию. Но при этом сам советчик не должен быть слепым вождем слепых, вытащить бревно из своего глаза, исцелиться самому, прежде чем браться за лечение. Но кто из живущих без своего бревна в глазу?

Еще сложнее становится ситуация, если дело касается не одного человека, но целого сообщества. Например, населения осажденного города или страны, ведущей войну, участников конфликта групп людей.

Как быть, если одни представители осажденного города считают, что нужно открыть врагу ворота во избежание гибели городского населения, а другие считают, что нужно оборонять город до последнего вздоха последнего его жителя любого пола и возраста? Как быть, если одни считают убийство недопустимым для себя ни в каком случае и ни в каком случае не могут его одобрить - а другие считают преступниками тех, кто не берет в руки оружия для защиты города? Что делать, если одни хотят учиться любви к врагам и непротивлению злу насилием, а другие хотят учиться сражаться - причем и те и другие готовы учиться бесстрашию? И что делать тем, кто находится в других местах, но кому небезразлична судьба этого города или страны? Что делать тем, кто видит весь мир единым целым - тем, кто понимает, что от поворотов ситуации в этом городе и вокруг него зависит судьба целого континента или планеты?

Да, ситуация в которой находятся такие неравнодушные, тоже может быть вопринята ими как ситуация учебная. В которой выбор неочевиден - в которой ты можешь быть в любой момент осужден за свою позицию теми, кому ты сочувствуешь, за кого переживаешь.

Учиться, учиться и еще раз учиться. Причем почти что всему сразу - тому, чего требует ситуация. И понимать, чего именно она требует, что почти никогда поначалу не очевидно.

Идет ли Слонопотам на свист, или Иллюзорность причинности

Беседа Фёдора Синельникова и Дмитрия Ахтырского

Ф.С. О фальсифицируемости. Рассматриваемые нами историософские, метаисторические вопросы все же не совсем - или совсем не - входят в компетенцию науки, о которой мыслил Поппер. Мы же не претендуем на создание научного...

Д.А. В пределе - все проблемы являются научными.

Ф.С. Если применять подход Поппера - он бы сказал, что та описательная модель, которую мы хотим приложить к истории, ненаучна.

Д.А. Я бы ему ответил, что она не то, чтобы ненаучна. Она недостаточно научна - и мы это прекрасно знаем. Мы используем слишком богатую символическую система. Она настолько рафинирована, что ее рамках мы можем предложить сразу несколько вариантов - и нам трудно их проверить. Мы находимся в процессе работы. А ее промежуточные результаты мы никому не навязываем. Есть проблема - и мы ее обсуждаем в рамках этого дискурса. Теория суперструн тоже плохо проверяется. К тому же мы с самого начала говорим, что не все в мире описывается в виде законов. В мире действуют не только падшие силы, лишившие себя свободы. Здесь возникает другой вопрос - а с какой стати наука должна заниматься только детерминированностями? Если в природе есть такая вещь, как свободная личность - это не значит, что она не может являться предметом научного исследования. Как так - вещь есть, а изучать ее нельзя?

Ф.С. Фактически, многие вещи вот так и замалчиваются в науке. Их нельзя изучать, потому что они разрушают сложившуюся картину мира. Они либо априори объявляются фальсификатами, либо не замечаются вовсе. А еще у гуманитариев, претендующих на научность, есть такой удивительный метод: использовать объяснения, которые объяснениями не являются. Особенно замечательны рассуждения о коллективном бессознательном. А что такое “коллективное бессознательное”? Как оно работает?

Д.А. Они уходят от онтологических вопросов.

Ф.С. Зачем тогда вводить термины, которые требуют трех томов дополнительных объяснений? Почему оно “коллективное”? Почему оно именно “бессознательное”?

Д.А. Сразу вспоминается Марк Твен с его рассказом “Ученые сказочки для примерных пожилых мальчиков и девочек”. В нем маленькие лесные зверюшки отправились в экспедицию и увидели поезд. И один из экспертов по итогам наблюдения сделал вывод: “Радуйтесь, ибо нам выпало счастье наблюдать явление несравненной важности. Это было Весеннее Равноденствие!” Всеобъясняющие объяснения. Как “божественная сила” в науках прошлого. Люди ставят сами себе предел для объяснения - и в отношении этих предельных понятий уже не задают себе вопроса, что это. “О, сынок, это уууууууууу! Это вещь! Коллективное бессознательное! Если бы я знал, что это такое - какое бы оно было “бессознательное”?” Такое “коллективное бессознательное” - это термин, замещающий термин “божество” в прежних научных дискурсах. “Часы показывают время, потому что обладают часопоказательной силой”, - такой пример на этот счет приводит Лейбниц в “Рассуждениях о метафизике”. Но в данном случае Поппера можно послать далеко и на него не ориентироваться. Посчитать, что мы с ним поговорили.

Ф.С. Теоретически - да. Но ты сам меня все время подкалываешь с этой попперовской фальсификацией.

Д.А. Ну так когда это возможно - то надо постараться. Когда речь идет о законе.

Ф.С. Ты так давно и упорно сам термин “закон” разрушаешь, что я сам последнее время стал задумываться: может быть, действительно, следует скорее говорить не о “законах”? Может быть, просто эти существа устанавливают во взаимодействии друг с другом такие правила - а мы интерпретируем эти правила как “законы”.

Д.А. Весьма корректное замечание. Когда речь идет о научном дискурсе - да, я требую строгости. Но я совсем не требую строгости, когда речь идет о метанаучном дискурсе. Когда речь идет о возможностях, о вероятностях.

Теоретически, я, конечно, против термина “закон”. Или - за его переосмысление. Я вообще не готов говорить о “причинах”. Пользоваться этим словом я могу - но с некоей преамбулой о своем понимании понятия причинности. В широком смысле слова, мы имеем право говорить о коррелятах. А “причина” - это чисто метафизическая категория, причем категория апофатическая. Причиной каждого события в предельном смысле является все предшествующее развитие Вселенной. Если все связано со всем - то тогда мы можем только вычленять некие линии, струи в причинно-следственном потоке. Одну линию выделить - и о ней говорить. Но мы никогда при этом не можем претендовать на полноту постижения причин. Я прекрасно помню о заветах дорогих товарищей высоких софистов. У Горгия была знаменитая триада - в трактате “О небытии”. Первым пунктом там доказывается, что ничего не существует. Вторым пунктом доказывается, что если что-то и существует, то это что-то непознаваемо. И, наконец, третий пункт доказательства утверждает, что если что-то и познаваемо, то познанное невыразимо. Но поговорить-то все равно хочется - даже если мы признаем все эти тезисы. Эллинский скептик Пиррон дожил до старости - и ничего, будучи философом, не написал, поскольку считал, что реальность непознаваема.

Ф.С. Если вернуться к нашим темам - нужно будет очень аккуратно выработать какую-то линию. Можно подавать все это не как законы истории, а… даже не знаю, как это сформулировать. Вот удивительная штука. У нас нет такого понятийного аппарата, который бы нам позволил адекватно обрисовать эту проблему. Это не закон истории - а, как ты говоришь, некая устойчивая сложившаяся модель взаимоотношений. Мы не знаем - вероятно, она может быть нарушена. При этом она в нашем опыте вроде как не нарушается.

Д.А. В известном смысле мы подобны амебам, которые пытаются понять, как устроен компьютер. Или даже не компьютер, а человек.

Ф.С. Все же я думаю, что там, где система включает в себя элементы демонизма, вовсю начинают работать как раз законы в жестком смысле этого слова. А там, где включаются высшие силы, там следует говорить не о законах, а о том, что очень трудно поддается описанию.

Д.А. Но даже если мы заговорим о законе - это может оказаться закон, понимание которого может намного превышать возможности нашего разума. Новоевропейская наука существует в ситуации принятия некоего молчаливого (или не очень) допущения, что ничего более высокого, чем человеческий разум, не бывает. Естественному ясному свету разума открыто все. И предполагается, что человек - это венец эволюции. Попытка говорить о каком-то высшем по отношению к человеку разуме блокируется даже на уровне эволюционной теории. Такая попытка может быть объявлена какой-нибудь “евгеникой”, тебя тут же обвинят в том, что ты говоришь о “сверхчеловеке”, что ты, наверное, нацист - или кто-то столь же ужасный. Возьмем проблему “люденов” в “Волны гасят ветер” братьев Стругацких. Изнутри человеческого вида возникает новый вид. Просиходит новый эволюционный шаг. И эти новые существа не могут обычным людям передать свои знания, поскольку люди для них слишком примитивны - а человек не может у них ничему научиться. Людям нечего делать на планете, зла людям они не желают - и они просто уходят. И вот наша наука такую возможность фактически отказывается допускать. Хотя гипотетические умозрительные эксперименты современная философия любит - вспомним хотя бы известный мысленный эксперимент “взбесившаяся вагонетка”.Ты оказался за рулем вагонетки и видишь, что впереди к рельсам привязано пять человек. Перед ними – стрелка, и можно успеть перейти на другой путь, к рельсам которого привязан только один человек. Какое решение выберет подопытный? А дальше идут все более и более утонченные вопросы. Та же ситуация, но ты стоишь на мосту через железнодорожные пути. Рядом с тобой стоит толстяк – в два раза тяжелее тебя. И ты точно знаешь, что если ты сам спрыгнешь на рельсы перед вагонеткой, твое тело не сможет ее остановить, а тело толстяка – сможет. И погибнет один человек, а не пять. Столкнешь ли ты толстяка на рельсы? Стандартный ответ в ходе этого эксперимента – сам бы прыгнуть мог, но толстяка не столкнул бы, даже глядя на то, как погибают пять.

Ф.С. (смеется) Я думаю, все зависит от того, что это за толстяк.

Д.А. Когда я говорю об дискурсе, предложенном Даниилом Андреевым, и реалиях его картины мира, мне интересна не только эпистемология, не только закономерности – но и воля, и мысли существ трансфизического и метаисторического плана. Что-то можно попытаться уловить, почувствовать – хотя трудно это верифицировать. Возможно, когда-нибудь на основе успехов какой-нибудь нейропсихологии или нейрометаистории мы сможем сказать, что существуют определенные типы эмоциональной активности, относящиеся к разным спектрам трансфизической и метаисторической реальности. И на чисто научной основе отличать воздействие кароссы от воздействия Соборной души. Хотя связать одно с другим все равно будет сложно. Мы сможем говорить о разных типах активности, но однозначно связать эту активность с теми или иными фигурами андреевского мифа будет невозможно по принципиальным эпистемологическим обстоятельствам. Далее начинается область веры. Но мы не можем молчать об этих вещах.

история как фабрика звезд - Часть IX введения к трактату "Механизмы империосферы"

Написано в соавторстве с Федором Синельниковым

Часть IX введения к трактату "Механизмы империосферы".

Антиномия случайности и необходимости фундаментальна для бинарного формально-логического рассудочного мышления. Поэтому человек в лице тех или иных мыслителей снова и снова возвращается к этой антиномии, не будучи в силах как преодолеть ее чисто рассудочными способами, так и уйти от нее, отбросить как, скажем, “ошибку языка”. Однозначный же выбор одной из ее половин неприемлем для человека - как по чисто логическим причинам, так и по причинам психологическим, экзистенциальным. Человек противится рассматриванию своей реальности в качестве тотального хаоса или настолько же тотального безжизненного (поскольку несвободного) порядка. Подобные радикальные позиции, как правило, достаточно поверхностны и не захватывают всех, особенно психологически важных для человека областей, ограничиваются областями “чистого искусства” и “чистой науки”, отгораживаются от “бытовой”, “профанной” сферы, в которой, в частности, обитают любимые люди ученого или литератора. И если последние могут сосуществовать со своим “Другим” во взаимной любви и свободе, то они получают в руки ключ, которым отпираются замки антиномических дверей.

В естественных науках, как мы уже говорили, господствует детерминистская установка - детерминистски часто толкуются даже вероятностные принципы квантовой механики. “Бог не играет в кости”. Только в шахматы. Ряд наук о человеке, несмотря на отчаянное сопротивление “человеческого материала” (который словно предчувствует, какая судьба ожидает “материал”, по определению не имеющий самостоятельного значения - детерминизм не только антигуманитарен, но и антигуманистичен), стремится следовать в этом ньютоно-картезианском фарватере. Таковы отчасти психология, социология, экономика и лингвистика.

Однако среди наук о человеке особняком от математизационной магистрали продолжают стоять “науки о культуре”. Конечно, в этом ряду мы обнаруживаем и мать наук о культуре (отцом следует считать философию) - историю.

***

Чем была история в тех культурах, в которых она появилась на свет в качестве концепта и интеллектуальной практики? Только ли фиксированием происходящих событий, к коим фактически редуцирует историю “вульгарный исторический материализм”, а точнее - позитивизм, продолжающий искать “атомарные факты” в ходе событий, словно и не потерпела крах попытка Витгенштейна & Co поймать, раздеть и познать атомарный факт в логике? И не потому ли история как практика не появилась в Индии, что цепочки исторических событий были всего лишь нитями в покрывале Майи, меняющими лицо и форму при концентрации на них взгляда - и, в конце концов, исчезающими вовсе в лучах знания? Не игрой ли с этими расплетаемыми ими нитями и сплетаемыми затем во все новые узоры - игрой, обнаруживающей тщету и тщеславие голого короля и придворных, притворяющихся видящими однозначное и единственно возможное полотно - заняты последние полвека так называемые постструктуралисты и постмодернисты?

Человеку свойственно искать своих предков и предшественников. Склонность апеллировать к авторитету древних, к не подлежащим критике суждениям “отцов и учителей” не исчезла вместе с поражением “деградационного мифа”. Становясь адептом модернистского мифа, составной частью которого является мифологема прогресса, человек может вовсе не потерять вкуса к обладанию “великой историей” и похвальбе “великими предками”, одерживавшими великие победы, прорубавшими сквозь темные эпохи дорогу к ослепительному будущему - и продолжает чувствовать себя карликом, только не копошащимся у стоп гигантов, а сидящим на их плечах.

Золотой век в коллективном сознании просвеченного прожекторами просветительской перестройки человечества переместился из прошлого в будущее. Море прошлого стало восприниматься как родное болото, которое так любят хвалить патриотическо-фундаменталистские кулики (или зовущие в последний бой консервативно-революционные лебеди). Однако в дебрях этого болота любому непоследовательному модернисту мерцают, подмигивают флэшбеки - болотные огоньки, отпечатки на сетчатке глаза, миражи мифологемы золотого века.

Осколки древних мифов становятся детскими сказками, обрывки ритуалов - приметами, храмы - музеями, сакральные символы власти - музейными экспонатами. Но в любом музее есть доля музея. Любой музей остается в некотором смысле храмом, пусть и "облегченного" рода - если бывают воздушные замки, то музеи могут быть поименованы “воздушными храмами” (аллюзии в сторону совместного ноу-хау РПЦ и ВДВ здесь отсутствуют). Но воздух может из них выйти - и тогда сооружение вновь оплотняется на корнях могущего однажды быть откопанным фундамента, и жертвенники внутри твердыни начинают куриться.

Вышеупомянутые гуси-лебеди, певцы архаики, пытаются спасти Рим с любым порядковым номером - а спасти значит возродить, навязать потребителю новый продукт под старым лейблом, “тот самый, со слоном”. Разумеется, с боевым. С боевым римским слоном (ведь наверняка же мечтали некоторые римляне о слонах Карфагена, то есть в ноосфере для римского слона место имеется) - может быть, продолжателем дела троянского коня (и не только коня, ибо со славным именем сего древнего града связано ныне немало культурных реалий). И вот голые по пояс вирусы кидают зиги великим озимандам древности, даже и не думая пользоваться презервативами. Предсказуемым результатом небезопасного секса становится рождение мутантов, непредусмотренное составителями генеалогий.

Оказавшиеся жизне- и конкурентоспособными выродки на любом (наверное) обитаемом острове бывают нескольких сортов - одни строят башни, другие хотят их использовать “для воспитания масс в духе добра и взаимной любви”, третьи их уничтожают, четвертые - наблюдают и изучают происходящее. Так и в нашем случае. В Александровском саду и посейчас возвышается стелла с именами предтеч всесильного (ибо верного) учения. И сколько же открытий чудных может ждать тех, кто решит освежить в памяти великие вехи, этапы большого пути по первоисточникам - читателей Мора и Кампанеллы, Фурье и Бакунина! Такие открытия нередко опрокидывают господствующую парадигму - тому примером служит Коперник, почитатель гения древних пифагорейцев. Бисер привлекает не одних лишь свиней, но и утонченных германских интеллектуалов - калейдоскопические сны играющего разума могут породить чудовищ и доброй воли. Подрывные генеалогии появляются на свет как в результате "головотяпства со взломом", так и в качестве явных идеологических диверсий - и, конечно, чаще всего имеет место синергичное действие этих и иных факторов. Кто знает, какими мотивами руководствовались редакторы вышедшего в 60-х годах сборника “Философия древнекитайских материалистов”, куда вошли тексты мистиков-даосов - и каких ворон считали доблестные гвардейские части советских цензоров?

Как итог - выстраиваются прихотливые строения школьных и университетских курсов истории. Истории философии, истории науки, истории религии, истории культуры - и просто истории. Стандартные университетские курсы истории какого-либо предмета, как правило, в той или иной степени подобны по духу сталинскому “Краткому курсу” - они написаны победителями в целях прославления своих побед, закрепления территориальных и имущественных захватов. Героические предки в сражениях с силами тьмы и невежества, конечно, во многом ошибались, будучи ограничены эпохой - но несли в себе прогрессивное начало, за что их бюсты и барельефы украшают университетские экстерьеры и интерьеры, а их откорректированные идеи (то, что не помещается в прокрустово ложе исторического канона, списывается как “эпохальная ограниченность” и в учебники не попадает) помещаются в школьные катехизисы, повествующие о том, как отблески картезианско-позитивистского естественного света разума озаряли из прекрасного далека умы философов-провидцев.

Идеологической цензуре подвергаются целые эпохи и культуры - много ли из стандартного учебника истории философии можно узнать о византийской, средневековой, индийской или китайской мысли? После Ленина-Аристотеля в таких учебниках часто идет сразу Брежнев-Бэкон - а кому интересно, что было между, может учить латынь и углубляться в монастырские библиотеки. Наука становится утилитарной - значит, будет возвеличен Архимед. Возвеличен именно за то, что, будучи наследником аристотелевского взгляда на философию как на высшую бесполезность, сам важным не считал - за всяческие механические кунштюки.

То же верно и в отношении истории самой исторической науки, “истории истории”. Синклит академиков определяет критерии демаркации истории и мифологии, чертит границу между былью и сказкой - и кухня, на которой препарируются исторические источники, далеко не всегда прозрачна. Битвы за историю обрели новые контуры. Конечно, до сих пор могут быть пущены в ход старые добрые методы Цинь Ши-Хуанди - историю можно попытаться стереть вовсе, а не подтасовывать исторические хроники, выводя свое родство то ли от Иафета, то ли от Энея, то ли от Навуходоносора. Но можно действовать элегантнее - делегитимировать те или иные источники, разжаловав их из благородного реально-исторического офицерства в мифологические рядовые. Масштабность этого действия может вполне достигать циньшихуановских стандартов - примером тому служат построения Фоменко и Левашова.

Впрочем, сама дихотомия истории и мифологии появилась в результате реализации стратегий делегитимации - применявшие ее по отношению к инокультурным и иноверческим конкурентам сами в результате становились жертвами демаркационной гильотины, чье лезвие отточено на вполне оккамовский манер, хотя и начало выковываться задолго до бритья бород утратившим свою необходимость сущностям.

Итак, в качестве древних историков нам подают отретушированных хроникеров, поставщиков кошерных фактов, чья кошерность вновь и вновь должна подтвержаться авторитетными академическими улемами и пандитами. Неканоничные драконы заменяются разрешенными правоверным сциентистам динозаврами. Санкционированный мейнстримом мировой Академии, фомируется мощный глобальный проект альтернативной истории, призванный заменить прежние локальные проекты. В рамках этого проекта заново оценивается достоверность исторических фактов - одна информация приобретает статус факта, иная его теряет. И, что для нашего повествования особенно важно - жившие в прошлом сказители утрачивают право интерпретации происходивших вокруг них и вокруг их предков событий. Историки прошлого и без того словно бы подвешены в паутине исторических фантомов, обретаются в мире недостоверностей. Не имея возможности провести демаркацию по модернистскому образцу, они, наивные, все же пытались объяснить происходящие с ними события, выстроить причинно-следственные цепочки. Но из кисельных берегов вытекали только молочные реки - а речное молоко не усваивается интеллектуальными организмами тех, кто нуждается в нефти для своих машин. Рефлексии древних на тему исторических закономерностей имеют весьма малую ценность для современных историков - в собственном качестве этих рефлексий, в качестве гипотез-интерпретаций, попыток объяснения. Эти гипотезы становятся не более, чем материалом - таким же историческим фактом, как и те, которые эти гипотезы пытались объяснить. Размышления летописцев о причинах поражения русских войск в схватках с монголами интересуют историков не более, чем орнамент вышивки той же эпохи. Интересуют - но как объект, а не как мнение коллеги, донесенное издалека, но оттого не менее ценное.

Тонкость заключается в том, что науки о человеке для самого человека открываются как, казалось бы, принципиально и неустранимо субъективные. Для нас вроде бы очевидно, что люди прошлого действовали, исходя из своих собственных картин мира (а отнюдь не наших), которые, хотя часто и претендуют на объективность, тоже являются порождением своей эпохи - но это уже другая эпоха. И в подобной непростой ситуации историки-модернисты часто выбирали детерминистский подход, снимающий субъективный момент как таковой, поскольку он мог быть в таком случае рассмотрен как вторичный и несущественный. Осознаваемая мотивация для детерминиста неважна - она является всего лишь эпифеноменом, надстройкой, продуктом классового или иного обусловленного сознания. Как картина мира в таком сознании, так и практические социальные действия человека проистекают из одного источника - объективной исторической необходимости, а потому картина мира древнего летописца в целом и его причинно-следственные интерпретации в частности с легкостью могут быть детерминистом элиминированы. Фактически, идея бессознательного появляется еще у немецких романтиков - в частности, у Гегеля. Движущие историей силы действовали на людей прошлого именно через их коллективное бессознательное - или же тщательно (или не очень) замаскированное классовое сознание. Таким образом детерминист претендует на то, что умеет читать в душах людей прошлого, что для него открыты их глубинные помышления - неведомые, возможно, самим помышлявшим.

Именно детерминистами Модерна были отвергнуты интерпретационные исторические нарративы пре-модернистских эпох. Однако впоследствии сами детерминисты пали (хотя и не до конца) жертвой постмодернистской деконструкции. Синий монстр из “Желтой подводной лодки”, съев весь мир, последним заглатывает самого себя - так само себя в итоге разрезает любое подобие бритвы Оккама. Любая деконструкция обречена в конечном итоге самодеконструироваться. И мы в итоге остаемся с набором мифов, нарративов, языков, метамифов, метанарративов, метаязыков. “Мета” могут множиться - но мифы все равно остаются мифами, а субъективность - хотя и “интер”, но все же “субъективностью”. Таким образом, Модерн и его наследники политкорректно лишаются права на особый статус своего академического исторического нарратива. Философия истории Гегеля становится таким же объектом исторического исследования, как и историософские построения Августина или авторов Танаха. Метафизика еще Контом была практически отнесена к одному разряду с мифологией, став хотя и не детством, но подростковым возрастом не достигшего еще позитивистского совершеннолетия человечества.

Однако естественникам оказалось позволено больше, чем гуманитариям. Переведя собственную метафизику в скрытое, непроявленное состояние (убрать совсем метафизику так же невозможно для ученого, как перестать использовать язык) путем манипулятивной софистической игры терминами, физики и биологи, социологи и лингвисты продолжили поиск закономерностей - пусть и с оговорками относительно вероятностного их характера, или даже переименовав “законы” в “тенденции”. Гуманитарии же (представители “наук о культуре”) оказались в странном положении. С одной стороны, они подвергаются моральной дискриминации со стороны более математизированной части Академии за удаленность от стандартов и критериев научности, выработанных механицистами. С другой же - те, кто пытается найти закономерности в области наук о культуре, подвергается радикальной обструкции со стороны мейнстрима гуманитарной части научного сообщества. И в последнем случае представители естественных, технических и точных наук вполне доверяют своим собратьям-гуманитариям.

К этой интереснейшей диспозиции, имеющей самое прямое отношение к нашему исследованию, мы вернемся чуть позже. Но прежде мы должны вновь погрузиться в исторические глубины и кратко обрисовать историю исторического нарратива, рассказать о рассказе, построить нарратив о последовательности нарративов - не претендуя на полноту рассмотрения, но просто попытавшись представить интересующую нас диспозицию в несколько ином историческом свете. Слишком часто оказывается, что установки освещения “по умолчанию” выдаются за отсутствие работы светотехников в принципе. Нарративы же и метафизика и вправду вполне могут быть уподоблены осветительным приборам на съемочной площадке. Даже отсутствие специальной техники вовсе не означает, что фактора освещенности нет вообще и режиссер его не учитывает - хотя чаще дело ограничивается переименованием юпитеров. Легально же пронести юпитер на свою съемочную площадку может позволить себе Юпитер, но не бык. Точнее, не сам Юпитер, а Гефест - поскольку именно Гефест, технарь и естественник, ковал громовержцу его молнии. Мастерам же, могущим создать “оружие возмездия”, позволены и нарративы, и метафизика - достаточно просто отказаться от употребления скомпрометированных терминов, не называть вещи прямо своими традиционными именами.