Соблазн манипуляции для познающего, или Гвозди микроскопом - Часть 6 Введения к "Механизмам империосферы"

Написано в соавторстве с Федором Синельниковым

Часть 6 Введения к "Механизмам империосферы"

Следует помнить, что понятие “закона” претерпевает серьезнейшие изменения даже в физике - науке, претендующей на базисность, на свое высшее значение как имеющей своим предметом "первичный мировой субстрат" (как считается в сциентисткой среде), и для обеспечения должного PR-а выбравшей себе при отделении от матери-философии девичью досократическую фамилию последней. Квантовая механика в известной степени даровала некое подобие свободы заключенным, работающим на вселенской эволюционной стройке - элементарным частицам, поведение которых стало описываться вероятностными моделями. В естественнонаучном дискурсе место “законов” постепенно занимают “тенденции” (“тренды”). Вероятностные модели стали использоваться даже при построении универсальных конструкций типа “квантового мультиверса”, онтологической вариативности, при которой число “миров” постоянно увеличивается с каждой развилкой - на которой реальность делает все возможные выборы одновременно.

В целом познавательные проекты можно условно разделить на два типа - на проекты “освобождающие” и проекты “манипулятивные”. Они различаются своим этическим подходом к объекту исследования, своими целями в отношении него. Конечно, в эмпирической реальности эти подходы переплетены и выделяются нами чисто умозрительно. К примеру, ветеринар на ферме вполне может иметь в виду благо конкретной заболевшей коровы, но общий смысл работы фермы, сотрудником которой он является, весьма далек от собственных интересов живых (и, вероятно, сознательных) существ, именуемых в отчетах “крупным рогатым скотом”.

Астрономия первой обособилась как наука от чисто умозрительного поля - объекты ее иссследования оказались в своем поведении хорошо предсказуемы, а сами предсказания вызывали огромный интерес у профанов в силу чрезвычайной и доступной широким массам в разных концах Земли наглядности некоторых астрономических явлений типа затмений Солнца и Луны. Успешное предсказание стало необходимым признаком науки, необходимым маркетинговым ходом, призванным продемонстрировать преимущества науки в конкурентной борьбе с корпорациями, пользующимися иными предсказательными техниками и инструментами - например, внутренностями животных, стеблями тысячелистника или даже самой всемирно известной кофейной гущей.

За небесными светилами люди признавали самые различные свойства - хотя бы потому, что полагали их имеющими более прямое отношение к божественному началу, чем подлунные реалии. “Звезды” по мысли древних управляли всеми событиями, происходящими в нижележащих мирах - или хотя бы строго с этими событиями коррелировались. Однако работа астролога напоминала “искусство” гадателя или врача до-гиппократо-галеновской эпохи (см. об отличиях между “искусством” такого врача и знанием философа в “Метафизике” Аристотеля). Сами небесные явления и движения небесных тел предсказывались куда проще, чем их воздействия на человека и его коллективы, и, кроме того, весьма хорошо описывались математически - поэтому астрономия имеет более качественную научную репутацию в наши дни, чем астрология.

В результате астрономия (“небесная механика”) стала на тысячелетия вперед образцом науки, к которому должна стремиться всякая интеллектуальная дисциплина, претендующая на подобный статус. Запрос на усиление мощи заказчика - в том числе на предсказательную мощь - превратил в итоге пост-эллинскую науку (философию) в софистическо-прагматическое предприятие. В этом утилитаристском контексте совершенно органично сформировались основные черты “сциентистского проекта” - материализм, детерминизм, редукционизм и механицизм. Движения рукотворного механизма предсказываются практически идеально - именно потому, что механизм прозрачен для нашего рассудка, будучи нами же и создан. Кажущееся сходство между последовательностями космических явлений и работой человеческих механизмов заставило человека предположить, что космос и является чем-то подобным огромной и сложной машине, работа которой описывается астрономией - “небесной механикой”.

Но машина есть не более, чем сумма своих частей, она может быть разобрана и собрана - стало быть, применяя механистическую модель, реальность можно свести к сумме вполне понятных и постижимых элементов, являющихся базисом всей системы. Любое сложное в этой модели сводится к простому. Самые гениальные поэтические произведения в перспективе могут быть редуцированы к наличию в крови поэта следов выпитого накануне абсента. Состояния сознания сводятся к химии, а далее и к физике нервной системы и могут быть адекватно и однозначно определены через нее - такова вера редукционистов. Подчеркнем - именно вера, поскольку ни редукционизм, ни механицизм, ни детерминизм, ни материализм не являются доказанными теориями, но существуют лишь в качестве метафор-гипотез, аксиоматических бездоказательных предпосылок некоторых исследований.

Небесные тела и элементарные частицы не входят с физиками и астрономами в прямую коммуникацию - и, в частности, поэтому не рассматриваются как партнеры в деле освобождения, как потенциально живые и сознательные существа. То же касается атомов и молекул. Физической и химической материальностью, таким образом, оказывается позволительно манипулировать в целях максимизации собственной человеческой выгоды исследователя и его заказчиков. Эта реальность и по сей день воспринимается хозяевами мейнстримного научного и околонаучного дискурса как “мертвая”, сугубо механистическая, обусловленная и принципиально предсказуемая - и положение дел не торопится меняться, несмотря на уже вековое существование в интеллектуальном пространстве вероятностной квантовой механики, невзирая на неспособность “небесных механиков” предсказать траекторию полета кометы Шумейкеров-Леви, завершившей свой путь на спасшем Землю Юпитере. Рассуждения о сознании планет и объектов микромира - пока что удел немногих маргиналов.

На физическом и химическом уровне, таким образом, мы сталкиваемся с предельными случаями антропоцентризма - гносеологического шовинизма и ксенофобии (доходящих в понижении онтологического статуса “Другого/Чужого” до полного отрицания его субъектности). Однако чем более похож на человека делается объект исследования - тем больше сложностей возникает при попытке предсказать поведение последнего, достигая максимума, когда объектом становится сам человек, а наука становится самопостижением (впрочем, согласно Канту, наука в принципе и является не более чем попыткой рассудка постичь собственное устройство, поскольку от мира-в-целом как вещи-в-себе рассудок фатально отделен экраном явлений).

Положение меняется уже на уровне биологических организмов. Если существует предположение, что существо живет и его степени свободы могут быть повышены, когда очевидно, что существо противится грубой утилитарной манипуляции (например, убегает при попытке перорального поглощения) - на первый план выходит этический аспект познания. Связанная с “теорией общественного договора” идея “естественных (врожденных) прав человека” постепенно расширяется до идеи “прав живого существа” - последние сто лет идет обсуждение “прав животных”, причем соблюдения некоторых из таких прав активистам из числа людей удалось добиться. Достаточно распространены идеи, что человек и человеческая наука могут помочь некоторым видам животных повысить их сознательный уровень, увеличить степень их разумности; что животные должны быть постепенно освобождены от варварской эксплуатации человеком. Таким образом, де-факто постепенно пересматривается само понятие общества, расширяется поле субъектов права - со времен появления в Европе теории общественного договора оно уже включило в себя “варваров” и женщин. Развитие зоопсихологии и зоолингвистики может приблизить эру “нового общественного договора”, для которой необходимо серьезное расширение возможностей межвидовой коммуникации.

Когда же речь заходит о науках, связанных с человеком, оппозиция “освобождающей” и “манипулятивной” науки становится отчетливо зримой и антропоцентристу. Психология, экономика и социология - дисциплины, отчетливо стремящиеся к “научной объективности”. Предсказания социальных катаклизмов, экономических и психологических кризисов и депрессий - область прямых задач этих дисциплин, точнее - область ожиданий, которые имеет в отношении их общество. Однако научное предсказание в классическом детерминистском смысле слова может иметь место только тогда, когда объект изучения подобен машине. Предсказания непредсказуемого по определению невозможны. Но если человек в той или иной степени является предсказуемым объектом, ламетрианской машиной, то именно в этой степени он потенциально манипулируем, управляем теми, кто знает о законах функционирования машин подобного типа и умеет этими законами пользоваться.

С другой стороны, если человек получает знание о законах, которым его организм и психика отчасти подвластны, он получает возможность и сам пользоваться этими законами, повышая степени своей свободы, обходя ограничения, выходя на более высокие уровни, где ограничения перестают действовать. Такой человек может успешно воспрепятствовать внешней манипуляции и защитить от нее других. Такой тип самопознания, “науки о человеке” будет “освобождающим”, контрманипулятивным.

Мейнстримные направления психологии, социологии и экономики рассматривают себя в качестве “естественных” наук, пытаются математизировать свой научный аппарат, исследуя, таким образом, именно “машинизированный” аспект человеческого существа. Каждый конкретный исследователь-естествоиспытатель может считать свободу высочайшей человеческой ценностью - в реальной, так сказать, жизни, в жизни профанной, в manifest image, в реальности бытового социального консенсуса. Но в мире своих исследований он часто склонен совершать интеллектуальную бессознательную подмену - трансформировать механистическую предпосылку в постулат, якобы доказанный или очевидный настолько, что не требует доказательств. Познавательный идеал для такого ученого - полностью прозрачный для рассудка механизм. А потому он может отстаивать идеологию, согласно которой любой объект изучения в принципе подобен механизму.

Проблема заключается в том, что предсказания в области “наук о человеке” дают множество сбоев, а возможности эксперимента ограничены, поскольку у объектов исследования полагается спрашивать разрешения. Принудительные эксперименты над человеком и социумом в состоянии производить только тоталитарные режимы, спецслужбы и иные тайные, в том числе террористические организации. Остальным, более этичным или менее вооруженным исследователям остаются эксперименты с участием добровольцев и различные методы наблюдения.

Вторая проблема - прогнозы экономистов, психологов и социологов гораздо менее точны, чем прогнозы метеорологов. Эксперименты в этих областях не удовлетворяют критерию повторяемости - их попросту невозможно корректно повторить, поскольку невозможно воссоздать на должном уровне условия предыдущего эксперимента, так, чтобы разница в условиях не влияла существенным образом на результат. Поэтому многие представители более “старых”, ранее отделившихся от универсальной философии естественных наук, относятся к психологии, социологии и экономике весьма критически, как к недонаукам, если не псевдонаукам. Это часто порождает у отвергаемых фрустрацию - в этом случае они пытаются преодолеть всякую неопределенность и субъективность в своей дисциплине. Так, в бихевиоризме и когнитивной психологии человек предстает роботом, в отношении которого гипотеза о наличии у него “внутреннего мира” является излишней, и изучать его корректно можно только с помощью математических методов анализа его фиксируемого поведения.

Углубление нашего знания о человеческой природе - само по себе благо. Само собой разумеется, однако, что в сочетании с эгоистической корыстной этической установкой обладание таким знанием причинит другим человеческим существам ущерб - а авторы склонны считать, что в конечном итоге ущерб потерпит прежде всего сам обладатель знания, употребивший знания “во зло”. Но даже если свобода является нашей высшей ценностью, даже если нам отчетливо видны и неприятны познавательные акценты ученых-естественников, намеренно “машинизирующих” человека и реальность в целом - нам не следует закрывать глаза на неприятные, но имеющие место быть в нашей реальности стороны действительности. Мы должны отдавать себе отчет, в чем наша свобода ограничена, осознать свою обусловленность - чтобы преодолеть ее. И поэтому детерминистско-механицистская познавательная установка вполне оправдана - если не разрушает нашу способность критически воспринимать реальность, когда не превращается из методологической предпосылки в цель. Познающий должен осознавать методологические ограничения и понимать, что абсент или гашиш, употребленный Бодлером, имел отношение к тексту, вышедшему из-под его пера, эта корреляция может быть изучена и результаты подобного исследования могут быть весьма плодотворными - но отдавать себе при этом отчет, что утверждение о полной причинной обусловленности химией крови и нервной системы стихотворного произведения является догматическим, ненаучным, непроверяемым и недоказуемым. Желательно также не путать корреляцию с причинностью и не “натягивать” (то есть фактически подтасовывать) результаты исследования, не полагать успешную редукцию своим успехом - как тренер в спарринг-бою стремится победить ученика, но цель имеет обратную внешней и заметной поверхностному наблюдателю - вырастить спортсмена лучшего, чем сам тренер. И, разумеется, отдавать себе отчет в том, что в мире могут существовать и недобросовестные исследователи - имеющие на языке не то, что на уме, стремящиеся не совершенствовать человека, но напротив, парализовать его свободную волю, подсадить на крючки зависимостей, сделать человека функцией, предсказуемым и управляемым биороботом в руках хозяев, готовых, коли их бизнес связан с обработкой дерева, забивать гвозди компьютерами.

Двойственность принципа свободы в новоевропейском сознании - Часть 5 Введения к "Механизмам империосферы"

Написано совместно с Федором Синельниковым

Часть 5 Введения к "Механизмам империосферы"

В контексте проблематики данной книги следует обратить внимание на первый член триады "свобода, равенство, братство" - на ценность свободы. Исторический процесс социального освобождения предполагал путь от социальных систем типа рабовладельческих, подразумевающих весьма высокую степень принуждения, через утверждение равенства всех людей перед законом к обществам будущего, в которых элемент принуждения в отношениях между людьми полностью исчезнет.

Коммунистические (несмотря на тоталитарные исторические коннотации, связанные с этим словом), анархические и либертарианские идеи представляют собой наиболее последовательное теоретическое воплощение модернистской историософии в плане осмысления ценности свободы. Согласно этим доктринам, государственность как таковая в ходе исторического развития исчезнет как анахронизм, не соответствующий более ни природе вещей, ни человеческой природе, ни человеческой этике и совести. 

Таким образом, государственная власть в рамках этих трех идеологий подверглась фундаментальной деонтологизации. Она потеряла свое место в мире будущего, а в мире настоящего может быть частично оправдана только в том случае, если она способствует или хотя бы не препятствует утверждению такого положения вещей, при котором она более не будет нужна.

Будучи рассмотренными в контексте стратегической линии уменьшения принуждения, вполне естественными становятся трансформации онтологической картины мира в Новое время.

Материалистические доктрины начинают выглядеть более соответствующими принципу и ценности свободы, чем догматические религиозные системы. Во-первых, потому, что церковные корпорации в совокупности с суммой своих догм и обычаев, а также в симбиозе со “светской” властью сформировали особые “догматико-традиционалистские структуры” (ДТС), легитимировавшие патологические социальные иерархии и насильственное принуждение. Во-вторых, поскольку эти ДТС предлагали (точнее, принудительно навязывали) своим адептам (а адептами в пределе должны были быть все подданные того или иного суверена) образ высшего начала (божества) как символ власти, как мирового тоталитарного властелина. Нововременное модернистское сознание воспринимало саму идею существования такого владыки как вопиющее этическое противоречие, которое запутано настолько, что, как показалось многим носителям нового сознания, должно быть выброшено на свалку истории вместе со всеми сопутствующими доктринами и социальными институциями. Формирование иного образа высшего начала, не являющегося носителем и гарантом насильственной власти - есть этическая альтернатива материализму на пути освобождения индивидуума и человечества в целом. И альтернатива эта оказалась весьма актуальной.

Актуальной - поскольку ценность свободы подверглась массированному натиску с неожиданной стороны.

Обнаружилось, что интеллектуалы новой формации, поддерживая идеи социального освобождения из-под власти “реакционеров”, “ретроградов” и “мракобесов”, вовсе не имеют в виду утверждение свободы как принципиальной онтологической и гносеологической ценности, а этику маргинализируют, уводя ее в сугубо частные сферы человеческой жизни. Механицистские мировоззренческие модели утверждают постулат “научного детерминизма”, согласно которому свободе в реальности места нет, свобода есть не более чем социально-идеологический штамп. Базовой реальностью, над которой надстраиваются остальные уровни, является физическая реальность, тотально подчиненная мировым физическим законам - а стало быть, “подзаконной” является вся остальная реальность, включая реальность психическую и социальную. Согласно предельному выражению этой мысли у Спинозы и Гегеля, свобода для человека есть не более, чем осознанная необходимость.

Таким образом, “свобода” и “освобождение” для интеллектуального модернистского мейнстрима и по сей день оказываются лишь фантомными понятиями, имеющими, как и вся остальная этико-концептуальная сфера, лишь идеологически-манипулятивное значение. За политическими доктринами детерминистов всегда мелькает призрак макиавеллизма. “Цель оправдывает средства”, а “насилие - повивальная бабка истории”. "Правильным" действием в такой ситуации является всего лишь понимание, какой лагерь является в наибольшей степени “прогрессивным”, наиболее полно выражает “дух и направление исторического развития”. "Сила" в представлениях носителей таких доктрин имеет тенденцию совпадать с "правдой", дискредитируя само понятие “правды”, ибо бессильная правда - удел “слюноточивых интеллигентов”.

В детерминистско-механицистских доктринах человеку открывается некое новое божество. Это божество, согласно доктринам его адептов, имеет безличную природу - однако может иметь на земле своих “полноправных и полномочных представителей”, прозревающих глубинную суть этого божества и реализующих его безличный “квазизамысел”. Практика показала, что новое вероучение может легитимировать собой невиданные доселе масштабные и тотальные способы властвования, а гении-правители могут создавать такой культ своей личности, который и не снился обожествляемым владыкам древности. Это божество имеет сходные черты, к примеру, с божеством кальвинистов. Вполне вероятно, что образ этого божества в “научном детерминизме” напрямую наследует той линии в европейской теологии, яркое выражение которой и являет собой кальвинистская доктрина. Хотя новое божество и безлично - зато столь же (если не более) тотально. Оно не предполагает свободу человеческой воли ни в какой степени. Свобода, повторяем, в этой картине мира не более, чем фикция.

Это божество раскрывается для человека как тотальный, непреложный мировой закон. По сути, реальность в любом своем моменте тотально предопределена. Революция, согласно такой системе взглядов, не есть бунт против миропорядка - но не более, чем выражение, выявление этого миропорядка. “Правильная” революция или реформа - это проявление в человеческом социуме непреложного природного закона, влекущего мир и человечество по строго определенной стезе. “Силы реакции” же - всего лишь проявления турбулентных процессов, “сопротивление материала”, которое может одерживать локальные псевдопобеды, но будет преодолено волной исторической необходимости. Сопротивление этой власти по определению условно.

Таким образом, власть в Новое время легитимируется отнюдь не только “теорией общественного договора”, но получает и “сакральную легитимацию” - поскольку носители власти начинают отсылаться к этому новому "всемогущему" божеству. “Правильность” хода Реформы подтверждается отнюдь не только и не столько “общественным мнением”, но неким особым “экспертным сообществом” (аналогичным по своему месту в структурах власти жреческим корпорациям), которое это общественное мнение активно пытается формировать, срастаясь с государственной и экономической властью. Борьба за приоритеты в науке - это фактически борьба за власть, попытка тем или иным образом ориентировать систему образования, задать то или иное направление общественного развития. В пределе общество такими “экспертами” может быть мыслимо как “научно организованное”, “рационально устроенное”. Это как раз и есть “общество шестеренок”, поскольку предполагается, что власти в перспективе смогут овладеть искусством управления человеческой психикой - как индивидуальной, так и коллективной. “Свободная воля” для таких экспертов - полезная фикция, без которой невозможно навязать индивидууму идею долга, необходимую для функционирования системы. Эксперты соперничают между собой, кто же в силах представить “единственно правильный” план развития, согласованный с их божеством наиболее адекватным образом. Естественно, слаженная работа целого сообщества, формирующего “парадигму”, сильно облегчает манипулятивную задачу - пусть и ценой мягких или жестких ограничений на свободу слова внутри и вне экспертного сообщества.

Итак, человечество, согласно следствиям детерминистской доктрины, должно осознать, что оно накрепко сжато железными лапами мировых законов, в применении к функционированию человеческих сообществ во времени обнаруживающих себя как “законы истории”, “исторические закономерности”.

Тоталитарные эксперименты XX века несколько отрезвили значительную часть интеллектуалов модернистского мейнстрима. Среди интеллектуалов Запада в той или иной степени оказались дискредитированы многие популярные в XIX веке доктрины и направления мысли, даже целые интеллектуальные отрасли - “расовые теории”, “евгеника”, “социальный дарвинизм”. К отчасти дискредитированным явлениям интеллектуальной жизни можно причислить и различные историософские теории - даже историософию как таковую. Под историософией же мы можем понимать поиски путей исторического развития, фундаментальных закономерностей и целей развития. Критики историософии указывают на утопический характер многих историософских моделей - утописты же, по мнению этих критиков, склонны к вживлению в общественную ткань методов социальной инженерии. История, таким образом, мыслится как наука об “уникальном”. Мало того, она попросту “кончается”, поскольку высшей стадией исторического развития является как раз современный тип западного общественного устройства.

Такое “урезание” эволюционного взгляда, видимо, является для человека довольно-таки естественным ходом. За высшую точку развития, если уж ему предлагается именно прогресс и развитие, а не деградация - он принимает самого себя. Человек пытается занять психологически, видимо, комфортную для него пассивную позицию, которая не подразумевает активных реформаторских революционных действий от него лично - и легитимирует “на века” существующий общественно-государственный строй. Именно таким образом, наверное, рассуждал Гегель, утверждая прусскую монархию в качестве окончательного воплощения абсолютного духа в истории. Сходным образом рассуждают мыслители, полагающие, что эволюционное развитие человека закончилось именно на “нас”, на стадии homo sapiens. Теория Фукуямы, которую мы обрисовали чуть выше, тоже из числа подобных построений.

Однако выведение исторической реальности из общего научно-детерминистского контекста не получает в интеллектуальной среде мало-мальски адекватного обоснования. Недостижимой ледяной вершиной в плоском поле послевоенного интеллектуального мейнстрима (плоском - не абсолютно, но в этом своем аспекте) видится учение Канта об антиномии свободы и необходимости.

Мы сталкиваемся с любопытным оксюмороном. С одной стороны, свобода есть этическая категория. К миру свободы путь лежит через свободный же выбор каждого конкретного индивидуума, составляющего общество. Но если путь подчинен неким историческим закономерностям - то мы обнаруживаем, что путь к свободе лежит через необходимость. Точнее, путь исторического развития с необходимостью приводит к свободе. Таким образом, сама свобода оказалась бы детерминированной.

В результате классический либерально-демократически мыслящий индивидуум обнаруживает себя в весьма странном положении, из которого очень сложно вести публичную речь о статусе исторической реальности в универсуме, который его собратья по классу и уровню образования обычно сводят с одной стороны, к сочетаниям и взаимодействиям элементарных частиц, а с другой стороны - к пучкам нейронов. В итоге эта публичная речь предстает чем-то вроде неосознанного (а оттого наводящего на мысль о раздвоении личности говорящего) картезианского дуализма с его пропастью между сознанием (душой) и материей. “Гуманитарная” проблематика выпадает из области мировой исчисляемой и подчиненной законам протяженности и оказывается в некоем виртуальном мире с весьма зыбкими границами, постоянно нарушаемыми естественнонаучно (а значит, и математически) ориентированными биологами, психологами, социологами и экономистами, открывающими глаза человека на его фатальную обусловленность непреложными законами то ли естественного отбора, то ли рынка, по какой-то оруэлловской логике называемого “свободным”. Такая реальность распадается на две половинки, в одной из которых есть этика, но совсем отсутствует онтология, а во второй существует онтологическая детерминированность с полным отсутствием как свободной воли, так и этики, по определению предполагающей наличие такой воли. И эти две половинки, словно разделенные некоей эпистемологической лоботомией, словно изо всех сил пытаются ничего друг о друге не знать.

Мы вынуждены повторить трюизм, согласно которому уход от проблемы не является ее решением. Отчаянный вопль гуманитария, призывающего оставить “человека” в покое и не поверять его алгеброй, вызывает на лице исследователей-технократов и их спонсоров лишь ироническую усмешку. С другой стороны, гиперактивная страусиная позиция “борцов за автономность и уникальность человека” позволяет технократам (особенно находящимся под контролем спецслужб) работать над тем, что они иногда называют словосочетанием "человеческий материал"в относительной тишине - на фоне, к примеру, массовой истерии по поводу психоактивных веществ, не позволяющей общественности получать объективную информацию о современных научных исследованиях в области психофармакологии и нейрофизиологии - а исследования в этих сферах могут существенно расширить наши представления о человеке и его культуре.

1. Конечно, власть как таковая не исчерпывается государственной властью - об этом прекрасно говорил Фуко. Мы в той или иной степени обусловлены законами природы, множество социальных взаимоотношений в той или иной степени являются отношениями власти (к примеру, отношения учителя и ученика, врача и пациента). Но нас в данном случае интересует именно проблематика государственной власти, являющейся одним из проявлений власти как принципа.

2. Патологическая социальная иерархия - термин Кена Уилбера. В отличие от естественных иерархий, характеризующихся принципом "включения" (атом-молекула-клетка), патологические иерархии выстраиваются в среде объектов одного "естественноиерархического" порядка. Тогда одна из "клеток" может решить, что она является "главной" клеткой среди себе подобных, чьи интересы несравнимым образом значимее интересов остальных клеток. Патологическая иерархия и есть иерархия объектов одного рода, зараженных эгоизмом и самоутверждением за счет остальных.

Освобождение: традиционное общество и Модерн - Часть 4 ВВедения к "Механизмам империосферы"

Написано совместно с Федором Синельниковым.

Часть 4 Введения к "Механизмам империосферы"

Отношения власти имеют свойство пронизывать иные человеческие отношения. Даже самому убежденному и последовательному анархисту (акрату) придется проявить сверхчеловеческие способности, чтобы вырастить ребенка, не применяя насилия. Даже если мы найдем способ научить ребенка не засовывать руки в огонь, не ограничивая его физически, мы все же навязываем ему наши культурные модели, определяем круг его чтения, безальтернативно предлагаем ему язык, который станет для него «родным».

Сходным образом дело обстоит и на социальных макроуровнях – на уровнях крупных человеческих сообществ. Некоторые индивидуумы и их сообщества и сегодня вполне способны существовать без внешнего принуждения, руководствуясь лишь ценностями высоких порядков. Чаще всего такие продвинутые сообщества и группируются вокруг таких ценностей – причем группируются осознанно и добровольно.

Но люди живут не только в мире идей и ценностей – их физические тела существуют, занимая вполне определенное место в пространственно-временном континууме. Эти тела способны полноценно функционировать только на поверхности земли, а поверхность эта издавна поделена человеческими существами, взявшими пример с хищнических животных сообществ, на отдельные территории – и за территории эти с незапамятных времен между человеческими сообществами (а также между человечеством и иными видами живых существ) идет борьба.

Таким образом, сам факт ограниченной в своих возможностях телесности нас отчасти детерминирует, является фактором нашей несвободы. Мы вынуждены сосуществовать с другими, подобными нам в своей ограниченной телесности живыми существами – но некоторые из этих существ могут весьма в малой степени разделять наши ценности. Таким образом, человек вынужден либо навязывать свои ценности принудительно, либо действовать путем убеждения, либо принимать ценности соседа, либо идти на взаимные компромиссы, если таковые возможны. В мире фактически не осталось свободных мест, в которых исповедующие ненасилие сообщества по интересам могли бы поселиться вместе и иметь на этой территории полный суверенитет. Ныне существующие государственные образования не торопятся делиться с кем бы то ни было находящейся под их контролем территорией. «Республика Божья» - т.е. этически совершенное сообщество - в пределе может мыслиться как существующая экстерриториальным образом, как сообщество существ, не скованных никакими пространственными и временными ограничениями, и уже потому не нуждающееся в локализации.

В силу тех или иных причин мир, в котором существуем мы, лежит во зле принуждения. Наличие этого принуждения мы можем предположить в мире элементарных частиц, атомов и молекул, "эгоистично" занимающих место в пространстве (которое не может занять другая частица - нетранспарентных), обусловленных некоторыми законами. Мы видим эту обусловленность в мире форм, проходящих через различные стадии жизнедеятельности, через последовательный ряд трансформаций, от возникновения к исчезновению в доступной нашим органам чувств и приборам реальности. Возможно, эта обусловленность не имеет онтологического характера, но является следствием искажений нашего восприятия и ущербной концептуализации. Как бы ни относиться к онтологическому статусу этой обусловленности, она осознавалась в различных традициях как нечто недолжное, как мир «сансары», как колесо невежества, насилия, взаимопожирания. Наиболее отчетливо и шокирующе эта обусловленность открывается носителю этической ценности ненасилия при созерцании мира животных, которому во многом наследует человеческий мир.

Перед человеком, пытающимся ориентироваться на этический максимум, практически неизбежно встают две фундаментальных сопряженных друг с другом философских проблемы. Первая – проблема так называемой «теодицеи». Суть ее – как могут сосуществовать в одной реальности высшие принципы свободы, любви и творчества с наблюдаемой обусловленностью, насилием, эгоцентризмом и неведением. Откуда берется зло и несовершенство, если за первичное начало признается нечто совершенное. Или же – как возникает в нашем сознании идея совершенства, если реальность несовершенна в своих первичных основаниях. Вторая проблема – проблема отношения к этому злу и несовершенству. Каким именно образом следует взаимодействовать с тем, что мы считаем несовершенным? Что именно следует менять, если менять вообще – мир вокруг себя или же себя самого? А если менять – то какими методами? В этически предельной форме этот вопрос ставится в обсуждении идеи «непротивления злу насилием» - допустимо ли использование «силы» для утверждения «правды»?

В данной работе мы не ставим себе целью однозначным образом ответить на эти вопросы, но поставить их в общем виде необходимо. Проблема власти, государства, великодержавных государственных образований и стоящих за ними реалий есть в том числе (а может быть, перво-наперво) этическая проблема. Идеологи-государственники оправдывают существование государства именно с помощью этики. С их точки зрения, благая цель в некоторой степени оправдывает средства – и путь к человеческому счастью и свободе лежит через применение насилия по отношению к тем существам, которые стоят на пути к заявляемым целям. Марксистская же диалектика прямо предполагает, что путь к безгосударственному обществу лежит через диктатуру.

Мейнстримные мифы многих традиционных религий утверждали индивидуальный путь спасения/освобождения, пессимистически относясь к перспективам исторического человечества. В рамках подобного отношения парадоксальным образом могли сочетаться два взаимоисключающих подхода к проблеме власти. С одной стороны, могли иметь место утверждение отношений господства/подчинения как единственно возможных в существующем социуме, поддержка господствующих властей и обеспечение им идеологического прикрытия – в результате оказывались спутанными представления о должном и недолжном, поскольку каждая «богоугодная империя» начинала мнить себя неким островком благодати в мире зла, которого не касается тление, и чьи правители несут подчиненным народам свет истины даже в глубинах кали-юги, даже в преддверии катастрофического конца истории деградирующего и/или демонизирующегося человечества. С другой же стороны, «вставший на духовный путь» индивидуум мог отвергнуть всякую заботу о самосохранении – и облегчался этот отказ все тем же представлением о неминуемой этической, а может быть, и всякой иной деградации человеческого общества. Такой индивидуум оказывался "внутренне" (а часто и внешне - как "вышедший за пределы системы варн", как отбросивший "мирские" социальные маркеры подвижник) свободным - но мир как целое и общество как часть этого мира подлежали преображению лишь в конце времен.

Однако несколько столетий назад положение дел в Европе стало кардинальным образом меняться. Европейское человечество обнаружило себя живущим в мире Реформы.

Первоначально реформа мыслилась как «консервативная революция», как «возвращение к истокам», которые были замутнены в ходе деградации. Консервативная революция, таким образом, имеет в своей концептуальной основе парадокс, базовое неустранимое противоречие. Оказывается, деградации можно противопоставить не просто охрану существующего порядка, но радикальное преобразование. Обыкновенный охранительный консерватизм, пресекающий недавно возникшую новизну (вспомним «дней александровых прекрасное начало» – «при мне все будет, как при бабушке»), уступает место революционной воле к архаике, никем из современников не виданной и реструктурируемой по авторитетным писаниям и преданиям, сохранившимся с древних дней. Акцент в западноевропейском протестантизме был сделан именно на «священное писание», поскольку «священное предание» было заподозрено в извращающих влияниях «мира и века сего».

Таким образом, под существующий «сакральный порядок» была заложена концептуальная бомба. На более глубоком уровне такой бомбой было само учение Иисуса, распространившееся в Европе и «проглоченное», как наживка, Римской империей. Путем метафизической детонации этот растянутый во времени взрыв повлек за собой взрывы локальных, меньших зарядов, в том числе и заряда «фундаменталистского реформизма». «Хорошо забытое старое» неизбежно оказывалось во многих отношениях новым. Протестантская революция вкупе с открытием новых земель и технологическими изобретениями повлекла за собой фундаментальный перелом в мироощущении человека во времени. «Золотой век» переменил свою темпоральную дислокацию – переместился из прошлого в будущее. Слова «примитивный» и «первобытный» приобрели отрицательные коннотации, практически полностью заместившие первоначальные смыслы. Древние из гигантов превратились если и не в карликов, то в детей, из сказок которых только предстоит еще родиться истинному знанию. Миф о мировой деградации начал в человеческом сознании уступать место мифу о прогрессе – техническом и социальном, мифу о позитивном развитии человека и мира в целом, эволюционистскому мифу. Реформа и Революция стали неотъемлемой частью реальности, путями ее деятельного преобразования. Ремонт – это не временное явление, а состояние души. Реформа и Революция в рамках такого мифа не могут мыслиться иначе, как перманентные – от Большого Взрыва и далее во всех пунктах и точках универсума (заметим походя, что идея детерминизма является, по сути, контрреформистской и контрреволюционной, поскольку революция, согласно детерминистскому взгляду, произошла, по сути, одна – причем эту революцию автор этой части текста, скорее, счел бы контрреволюцией – поскольку речь нынешние детерминисты ведут о выходе реальности из точки, не описываемой известными нам законами парадоксальной сингулярности, в «подзаконную», «реакционную», детерминированную, рабскую реальность мирового ГУЛага винтиков и шестеренок вселенского механизма).

Итак, если в “традиционном обществе” основная идеологема, оправдывающая государственную власть - это доктрина “поддержания”, “защиты” и “сохранения” от века существующего порядка вещей, образа жизни “отцов” - то в Новое время формируемый идеологиями “объект защиты” теряет свою стабильность. Долженствованием власти становится способствование развитию. Архетип власти в Новое время - это сама воплощенная реформа. Чем в меньшей степени власть в конкретном сообществе соответствует реформисткому идеалу, тем в большей степени она подвергается критике со стороны “конкурирующих фирм”, стремящихся занять ее место. В этой схватке бульдогов по обе стороны ковра и получило возможность своего развития “гражданское общество” нового типа, с его представлениями о совершенствовании мира и человеческих взаимоотношений, об уменьшении общей суммы принуждения в человеческом сообществе вплоть до полного исчезновения насилия в отношениях между людьми.

В контексте общего экзистенциально-интеллектуального прогрессистского поворота изменились и человеческие представления об истории. История стала мыслиться не как простая хронологическая последовательность событий (чаще всего циклическая) с акцентом на деяниях “богов и героев” и их венценосных наследников, но как исполненный разноуровневых смыслов развертывающийся процесс. История стала человеческим аспектом эволюционного развития универсума. Противоречивая историософия прежних времен - с ее доктринами “двух градов”, “империй-катехонов” - уступила место учению наследников средневековых “миллинаристов-хилиастов”. Учение Иоахима Флорского о “Третьем Завете - Завете Святого духа” нашло свое новое выражение не только в разнообразных и весьма многочисленных доктринах, но в самом мирочувствовании человеческих множеств, поверивших в “светлое будущее”. Интеллектуалы же начали строить разнообразные модели исторического развития. Деизм, идеально подходящий для оправдания абсолютистских монархических косных социальных доктрин, уступил место, с одной стороны, материализму с его идеей самодвижения и саморазвития материи, а с другой - органицистскому эволюционизму романтиков (свойственный деизму детерминизм и механицизм и по сей день еще сохраняет в научном мейнстриме весьма сильные позиции, будучи изрядно подорванным концептуально). Благодаря философам-романтикам, таким, например, как Шеллинг и Гегель, стало возможно говорить об “историческом подходе” и “историческом мышлении” в самых различных областях знания и исследования. Появились различные нарративы, повествующие о различных путях и стадиях человеческого развития. Сама идея осмысленного (или могущего быть осмысленным) движения более не ставилась под серьезное сомнение - спор между собой вели сторонники того или иного видения этого пути. Моноцентрическое сознание, укрепленное столетиями господства авраамических религиозных представлений, рождало представление, что существует некий единый путь развития человеческих сообществ, “магистральный путь”, по которому и идет авангард человечества - европейское сообщество.

Итог этого пути - некое социальное совершенство, предельно мыслимое или в текущем исторически обусловленном состоянии человеческого ума немыслимое в принципе. Каковы же основные черты этого совершенства? В общем виде оно может быть выражено французским революционным девизом “Свобода! Равенство! Братство!” - естественно, трактовки каждого члена этой триады могут весьма сильно разниться между собой. Забегая вперед, отметим, что в XX веке оформились новые антимодернистские исторические доктрины, пытающиеся отбросить вышеупомянутую триаду как положительную социальную ценность - новые теории "консервативной революции" или "конца истории" (не предполагающего достижения полного совершенства человечеством в целом и каждым индивидуумом в частности).

Раннехристианские гендерные исследования

"... Как у мужчины, так и у женщины, как только получают они благодать сию, тотчас перестают иметь силу сии телесные различия"

Антоний, основатель христианского монашества.

Два хокку не о политике

А в Колорадо
Лыжники катят с горы
Они не при чем

Гости планеты
Синим покрасили лица
Вежливость неба

Дух Благой Вести и переоценка ценностей «исторического христианства»

Написано совместно с Федором Синельниковым.

Текст написан в качестве введения к задуманной авторами работе по истории и философии авраамических религий.

Как быть в современном мире человеку, который, взяв в руки Евангелие, проникся идеалами Нагорной проповеди? Как быть, как действовать людям, которые осознали, что центральным моментом не только в христианской традиции, но во всей мировой истории, во всей мировой культуре, во всем бытии в целом являются Любовь, Свобода и Правда? Что делать тому, кто пришел к выводу, что именно эти слова выражают в человеческом языке высшую реальность, которую носители теистического мировоззрения называют Богом, но которая может быть названа и иным словом или даже не быть поименована вовсе?

Очевидно, что одним из главных искушений для такого человека, если его не остановил радикализм евангельской проповеди, будет столкновение с тем, что мы можем назвать “историческим христианством”. Евангельский образ Иисуса находится в ужасающем противоречии с многими элементами истории и доктрины так называемых “христианских церквей”, будь то церкви дохалкидонские, ортодоксальные (“православные”), католические или протестантские.

Конечно, нельзя утверждать, что это противоречие абсолютно и безысходно. И история того, что принято называть “христианской церковью”, и кодифицированные учения тех или иных “христианских конфессий” во многих своих элементах несут на себе печать евангельского духа. Во многих - но во всех ли? Какие именно из этих элементов действительно пронизаны божественным светом, а какие - суть результат приспособления конкретных людей, называвших себя христианами, к “духу века сего”?

Любовь и свобода, врожденное человеку чувство правды и озаренный этими божественными дарами разум - вот ориентир и критерии для выработки отношения к любому явлению. Идеалы любви и свободы стали достоянием человечества во многом именно благодаря воздействию духа евангельской проповеди, это единственные идеалы, которые можно назвать подлинно христианскими. И в свете этих идеалов и должна быть рассмотрена история церкви, ее политики и догматики - а также нынешнее положение дел в “христианских” деноминациях.

Каждый человек должен отвечать на эти вопросы самостоятельно, судья человеку - его совесть. В этом деле нам не может помочь ссылка на авторитеты, апелляция к чудесам и иное использование внешних критериев, имеющих отношение к культу силы, а не к свободе, любви и правде. Не может помочь - ибо вторичны по своей природе, поскольку именно сам человек - и никто иной - выбирает для себя эти критерии. Одно из двух - или человек выбирает себе авторитеты, исходя из своего чувства свободы, любви и правды, или же принимает их, будучи подавленным стоящей за ними силой, тем самым “духом века сего”. Это силовое давление может манифестироваться в опыте конкретного человека различными способами - как в образе “крестоносца”, принуждающего к принятию “кредо” с помощью АК и других мощных инструментов подавления совести, так и в более мягком образе родственника, давящего на чувство вины перед предками, которые заповедали своим потомкам чтить именно эти, а не какие-либо иные, ценности и авторитеты.

Мы исходим из того, что существует путь (или многообразие путей), возводящий человека на новые уровни существования. На этом пути человеку оказывается помощь. Эту помощь, если рассуждать, сообразовываясь с идеями блага, свободы и любви, ему оказывают те, кто достиг этих уровней ранее, а в пределе (беспредельности) - сама реальность любви и свободы, Сам Бог, Который может познающим восприниматься и как безличное, и как личное начало, синтез же их располагает нас мыслить о Божестве как о Сверхличности. В Себе же Бог остается для нас апофатичным, непознаваемым, проявляясь для нас прежде всего именно как свобода, любовь, творчество, истина и красота, которые возможны именно потому, что источником их является непостижимое, превышающее любые наши ограниченные представления благое Божество.

Суть христианства не есть только проповедь пусть и благих, но все же абстрактных идей свободы и любви. Это путь жизни, охватывающий все без исключения сферы человеческих проявлений. Этот путь соединяет в себе и преодолевает все рассудочные бинарные оппозиции, в том числе двойственность “абстрактного” и “конкретного”, приводя ищущего к его цели - целомудренному состоянию, к целостности, обретаемой в соединении с божественным Источником. Достижению человеком этого высшего состояния - состояния озаренности всего его существа светом божественных энергий, вхождению в полноту свободы, любви и истины - могут помочь разнообразные средства - молитва и медитация, разнообразные аскетические и иные практики и психотехники, как индивидуальные, так и коллективные. У нас нет сомнений в том, что в историческом христианстве (впрочем, как и во многих иных сообществах прошлого и настоящего) были выработаны действенные способы продвижения по этому пути - и что эти способы соединяют в себе таинственное действие божественной беспричинной благодати и встречное усилие людей, открывающих этой благодати свое сердце, свое сознание, свой разум.

Это действие благодати на человека, будучи воспринимаемо высшими сферами его духа, организует в целях продвижения человека по пути событийную ткань его жизни. Человек постоянно получает новый опыт - и провидение дает человеку возможность выходить на новые уровни осмысления реальности. Обостряются его чувства и разум, совершенствуется его этическая система ценностей. Человек освобождается от пут эгоистической ограниченности и учится понимать - чужое и непонятное становится в акте понимания любимым.

Но социум состоит из отдельных людей, многие из которых осознанно стремились и стремятся к развитию в себе высших потенций. Взаимное сотворчество таких людей не может не вести в итоге к прогрессу человечества, к духовному развитию уже не индивидуума только, но целых сообществ, а в конечном счете и всего человечества. Мы уверены, что провидение направляет ко благу существование не только отдельных личностей, но и жизнь коллективов живых существ планеты и всей вселенной. Да, этот путь нелинейный. Как отдельный человек, так и человеческие сообщества не застрахованы от срывов, тем более ужасных, чем большего человечество достигло на своем пути. Но, вопреки распространеному мнению, возрастание человека в духе очевидно. Очевиден рост понимания, выражающийся в постоянном преодолении групповой обособленности, в преодолении агрессивности - и во многих иных явлениях. Налицо этический прогресс человечества. Благая весть Иисуса, весть о Его словах и деяниях становятся сегодня в силу этого прогресса яснее, понятнее, чем когда бы то ни было ранее.

Именно в свете нового понимания, открывающегося людям, накапливающихся в коллективном сознании его квантов и интегрирующихся в новых, более этичных типах мировоззрения и систем этических ценностей, и следует провести пересмотр истории “мифологии”, “религии”, “философии” - всех путей творчества и познания. В частности - иудео-христианской, “библейской” традиции.

Эта работа привела нас к пониманию, что идеи гражданского общества, основанного на сетевом принципе, демократии, толерантности, прав личности и ее свобод, индивидуализации ее духовных путей в сочетании с объединением человечества в одно целое непосредственно проистекают из Благой Вести Иисуса, предполагаются ей и являются основой для дальнейшего движения человека и человечества на пути к благу и совершенству, к единению друг с другом и с Богом в свободе, любви и творчестве.

Исследование, предпринимаемое нами, также является попыткой очертить перспективы развития тех идей, которые принято сегодня называть “секулярным гуманизмом”, преодолеть ложную конфронтационную дихотомию между “гуманизмом” и “религией”. Мы неспроста берем эти слова в кавычки - поскольку в культуре эти слова оказались наполнены значениями, выработанными враждующими сторонами. Этими враждующими сторонами стали, с одной стороны, конфессиональные реакционеры, в значительной степени выхолостившие суть этической христианской революции, а с другой - во многом порожденные этими реакционерами “секуляризаторы”, вместе с водой реакции выплескивающие и ребенка - высокую христианскую мистику и этику. Именно синтез идей гуманистического ряда - христианских по своей сути, хотя и рождавшихся во многом в процессе конфронтации с частично дехристианизированными церковными корпорациями - с христианской мистикой и этикой и должен стать, по нашему мнению, новой стадией развития гражданского общества. Не отказ от уже выработанных принципов толерантности и прав человека, но выход этих принципов на еще более совершенный уровень - вот одна из целей подобного синтеза.

“Секулярная демократия” и “секулярный гуманизм” в перспективе могут стать “спиритуальной демократией”, “спиритуальным гуманизмом”. На начальной стадии этого превращения мы и находимся в наши дни. Основные его черты - освобождение человечества от ограничивающих моментов как клерикализма, так и его обратной стороны - побочных эффектов гуманистической революции последних пяти-шести веков.

Человеческое сознание имеет, помимо своих божественных потенций, и иной, анти-провиденциальный аспект. Оно подвержено, с одной стороны, косности, инерции, страху, ксенофобии и конформизму, а с другой - стремлению к доминированию и самоутверждению за счет других живых существ, других элементов универсума. Этот негатив в совокупности с трагическим стечением исторических обстоятельств привел к тому, что евангельская весть в своем историческом существовании оказалась смешана с чуждыми ей ценностями, установками и представлениями, искажающими, замутняющими, принижающими ее.

Именно эти регрессивные особенности человеческого сознания привели к тому, что в течение нескольких веков после Иисуса возникла жесткая иерархическая социальная структура, отождествляющая себя с “христианской церковью”. Она не без успеха попыталась “приватизировать” христианство, предстать единственным легитимным глашатаем Благой Вести и дискредитировать альтернативы. Эта организация декларировала принадлежность к ней в качестве необходимого условия для “спасения души”, для достижения человеком его сотериологической, эсхатологической цели. “Церковь” вступила в тесный союз с государственной властью в Византии, а затем и во многих других странах. Государственная власть в обмен на почти что безоговорочную поддержку способствовала монополизации духовной жизни подконтрольных ей людей в руках “церкви”, в том числе и жесткими насильственными методами. В свою очередь, верхушка “церкви”, войдя в состав политической элиты, выстроила свою “вертикаль власти”, став, по сути, частью государственной машины. В результате такие аспекты христианской жизни, как быт, вероучение, культ, структура общины, оказались в той или иной степени унифицированы, подконтрольны “церковной” верхушке и в целом политической элите. Отказ Иисуса от “власти над царствами” обернулся принятием этого искушения для многих из тех, кто объявил себя Его последователями.

Несмотря на очевидную профанацию христианских идеалов, можно усмотреть в этой “симфонии властей” и провиденциальный аспект. Унификация привела к кристаллизации “церковного канона”, в результате новозаветные тексты оказались “законсервированы”. В них оказалось невозможно вносить дальнейшие изменения - в том числе и с целью профанации идеала. Империя проглотила христианскую “наживку”, приняла в себя то, что в итоге не смогла вместить. Идеи свободы и любви продолжали жить и развиваться - и в итоге взорвали государство изнутри, инициировав процесс освобождения личности из-под гнета регрессивных социальных систем. Совершенно не случаен тот факт, что этот взрыв произошел именно в христианских обществах. Нелепо утверждение, что в итоге мы получили “постхристианское общество“, впавшее в апостасию (отступление) от “истинной веры”. Не апостасия, а катарсис, не отказ от христианских идеалов, а очищение их от чуждых им элементов - вот глубинная суть европейского, а затем и глобального гуманизма. Эта революция еще далека от своей победы. На пути к ней необходимо преодолеть, с одной стороны, сопротивление отживших форм репрессивной религиозности (фактически - от идолопоклонства), а с другой - побочные эффекты, сопутствующие всякой революции, чреватые почти что полным отказом от христианского идеала. Словом, от тех аспектов социальной жизни, которые препятствуют организации общества на принципах свободы и любви.

В этой борьбе центральным моментом является образ Бога, принимаемый человеком - образ высшей реальности, идеал, которым человек руководствуется на своем жизненном пути. Идеал всеобъемлющий - метафизический, этический, социальный, личностный - одним словом, идеал экзистенциальный. Если попытаться свести конфликты последних нескольких веков в этой сфере к неким предельным позициям, то мы получим следующую картину. Человеку предлагается выбор из трех образов высшей реальности, которые в итоге можно свести к двум - “Бог есть власть” и “Бог есть свобода и любовь”.

Первый образ - это представление о высшем начале как о мировом абсолютном диктаторе, требующем беспрекословного повиновения, транслирующем свою волю через жреческую корпорацию и всю политическую власть в целом. Второй образ описать сложнее - проще представить себе образ Иисуса, который сказал: “Я и Отец - одно”, “вы во Мне, и я в вас” и “будьте совершенны, как Отец ваш небесный”. Третий же образ есть тот самый побочный эффект европейской секулярно-гуманистической революции. Он не настолько очевиден, поскольку многие его носители постулируют свой отказ от всяких форм религиозности. Однако этот отказ носит чисто декларативный характер - высшая реальность в этом мире просто оказывается безличной и слепой - но столь же безжалостной, лишающей свободы, принудительной, вне- и антиэтичной, как и образ “бога” как силы и власти. Таким образом, первый и третий из рассматриваемых образов различаются только в вопросе о личном или безличном характере злого “бога”. Этика и в том, и в другом случае оказывается вторичной, и сводится в итоге к необходимости подчинения силе и неизбежности, будь то воля мирового диктатора или же железная детерминированность мировых законов.

Образ божества, отношение человека к этому образу оказывает мощное, определяющее воздействие на все сферы его сознания и активности. Человек - это те боги, которым он служит, те предельные идеалы, которыми он руководствуется в жизни. И это служение приносит свои плоды. Вера в силу и власть - одни, вера в свободу и любовь - иные. Мы полагаем, что первый образ является по отношению ко второму паразитическим. Деформация благого образа Бога чревата диктатурами и распадом в деградации. Очищение же этого образа - даже один маленький шаг в этом направлении - это всегда глоток творческого духа, выход человека на новый, более интегрированный уровень осознания реальности. Парадоксальным образом, именно на этом пути перед человеком открываются новые возможности овладения собой, именно на этом пути человек оказывается способен преодолеть те препятствия, которые ранее казались непреодолимыми. Эти возможности и способности появляются у человека, последовательно реализующего в своей жизни идеалы правды, свободы и любви, как своего рода побочный эффект.

Любящий и желающий свободы всем существам универсума человек познает реальность ради ее самой, ради блага познаваемого. Ищущий же силы познает реальность ради себя и во имя свое - чтобы овладеть познаваемым объектом, использовать его. Такое познание всегда противоречит категорическому императиву, поскольку собственные цели и интересы познаваемого существа не принимаются во внимание. Этот способ действия приводит в итоге к деградации и разрушению познаваемой реальности, а в результате и к кризису самого познающего.

Именно область идеалов является для современного человека эпохи глобализации одной из самых проблемных зон. Со сферой бессознательного работают психоаналитики, но психоаналитический мейнстрим имеет дело в основном с сексуальными проблемами. Область же сверхсознания в этом мейнстриме или отрицается вовсе, или рассматривается в качестве репрессирующего социального анклава в психике индивидуума (тут перед нами вновь появляется тень тирана). Таким образом, проблемы идеального человек и в наши дни склонен решать, прибегая к помощи традиционных религиозных конфессий. 

Длительное существование в человечестве этих конфессиональных структур привело к тому, что многие слова и термины, с помощью которых человек выражал свой духовный опыт, оказались в той или иной степени затерты, профанированы, девальвированы. Такие слова, как “бог” и “религия”, не избежали этой участи. Об этически сниженном образе Бога мы уже говорили выше. Слово же “религия”, изначально означавшее “восстановление связи”, еще в Римской империи оказалось накрепко связанным с конкретными жреческими корпорациями со всеми их негативными чертами.

В итоге наиболее известные в наши дни теории происхождения религии делают весьма затруднительным само употребление этого слова в его изначальном смысле. Теория, преподносимая самими конфессиональными структурами, утверждает, что религия есть вся совокупность теории и практики этих конфессий, непосредственно данная высшей силой, а жреческая корпорация является посредником между этой силой и остальными людьми. Она - часть общего посреднического сакрализованного пространства, в которое также входят священные тексты, храмовые здания и другие “святыни”.

В результате возникновения светского общества в борьбе с конфессиональными корпорациями рождаются другие теории, призванные лишить эти корпорации власти и авторитета. Основная проблема этих теорий в том, что они пытаются дискредитировать не сами эти корпорации, но религиозность как таковую, саму сферу сверхсознания. Такова теория происхождения религии как продукта человеческого невежества, которое пытается защититься с помощью “религии” от страхов перед явлениями природы, неадекватным образом эти явления объясняя. Вторая контртеория говорит о том, что основной мотив возникновения религии есть потребность установить над обществом и индивидуумом контроль, манипулируя его ожиданиями, теми же самыми страхами и желаниями. В сходном редукционистском русле работает и фрейдистская ветвь психоанализа.

Однако с именами Уильяма Джеймса и Карла-Густава Юнга связано возникновение новой теории происхождения религии. Согласно этой теории, корень религии следует искать в экзистенциальной сфере. Сердцем религиозности оказывается специфический внутренний опыт родоначальника конкретного течения и адептов этого течения. Таким образом, религиозность реабилитируется в своих творческих правах, избавляясь в этой трактовке как от положения ригидного колосса на глиняных ногах, так и от поста участкового полицейского, обменивающего власть на безопасность.

Проблема в том, что и эта теория чревата недолжной редукцией в рассмотрении вопроса происхождения религии. Религиозность в рамках этого подхода может быть сведена к тому или иному внеэтичному фактору сознания, например, к опыту переживания смерти-возрождения, которому психологи-трансперсоналы уделяют вполне, впрочем, заслуженное внимание.

Мы же в своих исследованиях исходим из предпосылки, что в основе человеческой религиозности лежит стремление к совершенству, к освобождению от различного рода обусловленностей, к интеграции с другими существами в свободе и любви. Религиозность оказывается путем познания и творчества, раскрытием себя для встречи с абсолютным благом, с источником света, по лучу которого “вверх по течению” двигается познающий.

Феномен “религии”, будучи рассмотрен под таким углом зрения, оказывается центральным в человеческой истории и культуре. Религия, как стремление к идеалу и совершенству, оказывается стержнем того, что мы называем культурой, ее средоточием. Явление принадлежит миру культуры настолько, насколько оно религиозно в этом смысле этого слова. Слова “культура” и “религия” оказываются синонимичными.

Однако слово “религия” претерпело столько превращений за последние два тысячелетия, что его и вправду весьма затруднительно использовать в области философии так, чтобы в сознании потенциального читателя не активизировались те смысловые коннотации, которые авторы вовсе не имели в виду, употребляя это слово. В сознании множества людей религия - это и есть жреческая корпорация с ее иерархией, ритуалом, “святынями”, адептами. Именно в этом качестве религия мыслится современным человеком и даже оказывается элементом правовой системы.

Сфера идеала оказывается в современном обществе лишена именования, человеческая активность в этой сфере не имеет своего словесного ярлыка. В нашей трактовке под словом “религия” следует понимать именно “духовный путь”, активность человека в сфере идеального. В этой “высшей религиозности” обретают единство кажущиеся часто непреодолимо разделенными области - “наука”, “искусство”, “философия”, этика, эстетика, практическая деятельность человека, его “дело, слово и помышление”.

В этом контексте человек может быть внекофессиональным, но не может быть внерелигиозным. Точно так же человек может не иметь отношения к миру современной науки, но в любом случае он познает реальность, совершает познавательные акты, накапливает опыт и его обрабатывает. Каждый человек живет духовной жизнью, идет по тому или иному уникальному духовному пути, делает шаги по направлению к свободе, любви и правде - или же в сторону от них, но уйти от этих проблем не может. Не может - поскольку глубиннейшая и высочайшая суть человека и есть свобода, любовь, творчество, истина и благо. Об этих проблемах можно попытаться забыть, но в кризисные, переходные периоды они неизбежно актуализируются в его сознании.

Поскольку “традиционные религии” в лице соответствующих конфессиональных корпораций сохраняют сильное влияние на жизнь общества даже в секуляризованных сообществах, необходимо тщательнейшим образом пересмотреть их наследие. Это наследие предельно противоречиво. Именно традиционные конфессии оказываются носителями высших духовных ценностей человечества, трансформирующих социум и поныне даже и против желания кокретных представителей жреческих и пост-жреческих корпораций. С другой стороны, эти конфессии находятся в арьергарде социального прогресса человечества, неся в себе законсервированные агрессивно реакционные элементы прошлых стадий развития, жаждущие реванша.

Предшествующий абзац относится ко всем традиционным структурам. Однако во главе процесса глобализации оказалась одна из человеческих культур - европейская, имеющая с одной стороны, эллииско-романские, а с другой - иудео-христианские (шире - авраамические) корни. Конечно, мы находимся в глобализационном “плавильном котле”. В разных участках этого котла мы имеем различную диспозицию. Очевидно, что даже и на европейскую в широком смысле этого слова культуру оказывают ныне обратное воздействие инокультурные традиции - индо-буддистские, даосско-конфуцианские, традиции коренного населения Америки, Африки, Азии и Океании - и даже, казалось бы, мертвые традиции, такие, как египетская, майянская и, тем более, дохристианская греко-римская.

Но мы в первую следует задаться целью исследовать традицию, которая первой распространила свое влияние на весь земной шар, европейскую, в духовном центре которой находится Благая Весть Иисуса, которую одновременно сохраняют и развивают и ее же профанируют и паразитируют на ней христианские традиционные конфессии, которая явила себя в небывалом доселе явлении гражданского внеконфессионального общества, основывающегося, тем не менее, на христианских идеалах.

Эти идеалы нуждаются в постоянном прояснении в постоянной рефлексии на них - дабы они не покрылись в сознании человека и общества пылью и плесенью, не утратили своего центрального положения, поскольку даже частичное их забвение чревато крахом провиденциального проекта “человечество”.

Сердцем европейской традиции оказывается провозвестие Иисуса, Его личность, Его деяния.

Пришествие Иисуса стало своего рода мистическим кристаллом, в котором сошлись предшествующие линии развития, преломились в нем, создав уникальный ярчайший луч, приуготовляющий прорыв человечества во всех областях его деятельности, трансформирующий саму природу человека и мира, в котором человек живет. Одним из центральных моментов «переоценки ценностей» может стать концентрация внимания на том, как этот луч преобразовывал индивидуальное и коллективное сознание - и на том, какое сопротивление ему на протяжении последовавших исторических периодов оказывали регрессивные, реакционные стороны этого сознания.

Другим таким моментом может стать оценка перспективы развития социума в духе Благой Вести, проблемы соединения “индивидуализации веры” с потребностью в формировании новой социальности более высокого типа, в большей степени проникнутой евангельским идеалом, не допускающим тиранического господства какой бы то ни было идеологии, тем более не могущей быть терпимой, когда она пытается паразитировать на провозвестии Иисуса.

Такая работа, помимо своей универсальной значимости, имеет предельную актуальность в наши дни, чреватые регрессивным клерикальным реваншем в России и в мире в целом.

"Веселые картинки мира" и "Несущие конструкции"

Философия - наука весьма веселая, и предмет ее весел. А потому неплохим выглядит название журнала -

"ВЕСЕЛЫЕ КАРТИНКИ МИРА"

"Веселым картинкам мира", чтобы они не возгордились и не остались одиноки в интеллектуальном пространстве трансмодерна, срочно необходима сдержка и противовес в форме философского журнала

"НЕСУЩИЕ КОНСТРУКЦИИ"

И пусть желающие попробуют деконструировать то, чего нет.

Инфоблокада Майдана? ::: Расшифровка

Беседа Сергея Кладо и Дмитрия Ахтырского 20 апреля 2014 года

Дух Женевы

Д.А. Мы имеем диаметрально противоположные оценки результатов переговоров в Женеве.

С.К. Я с одной стороны, ориентируюсь на заявление Лаврова, с другой - на заявления Дещицы. Лавров, который за последнюю неделю на моих глазах назвал черное белым примерно 850 000 раз, не вызывает у меня никакого доверия как источник информации. Ясно, что сама эта женевская встреча с участием России - это просто еще одно разводилово в череде всей международной и внутренней политики Путина. Это просто какой-то элемент его разводки. Что это за элемент, кого и на что Путин разводит - в момент, когда это происходит, понять бывает трудно. Я думаю, на что они разводят, мы увидим довольно быстро. Увидим, где обман и что за пункт был вписан в контракт маленькими буковками.

Д.А. Ты считаешь, что настоящие итоги непосвященным в закулисные интриги людям понять пока невозможно? Удалось ли Лаврову или Керри достичь каких-то результатов на этих переговорах - нам неведомо?

С.К. Нам неведомо. Я думаю, что единственный реальный результат этих переговоров (если факт, о котором я сейчас скажу, действительно имел место) - это угроза закрыть личные счета Путина, заморозить его личные деньги. Если этот факт был - то это единственная существенная часть переговоров. Все остальные части, которые кажутся существенными - тот факт, что Россия впервые принимает участие в таких переговорах, что они впервые договорились о разоружении и разблокировке зданий и т.д. - в принципе, никакого значения не имеют. Разблокировка зданий и сдача оружия диверсантами и сепаратистами - это процесс, который киевские власти всеми силами пытаются организовать (хуже, лучше, эффективно, неэффективно, правильными методами или неправильными - это вопрос отдельный).

Лично я тут опять иду вразрез с мейнстримом - и считаю, что киевские власти все делают правильно. Лучше потерять 8 боевых машин и ни одного солдата, чем наоборот. Но не все люди придерживаются такой точки зрения. Тем более, машины потом были возвращены обратно. Их нежелание стрелять в своих граждан мне очень импонирует. Мне кажется, они всячески демонстрируют, чем они отличаются от предыдущей “команды эффективных менеджеров”, которые и воровали, и убивали.

Д.А. В украинской процессе - оценки типа “нас предали” (в духе Илларионова) до “это наш большой успех, а всех паникеров надо расстрелять”. Вот такой спектр.

С.К. Мне кажется, большой успех будет у Украины тогда, когда мирным путем будет возвращен Крым - под полный контроль этого государства. А пока то, что происходит в Крыму - это полный ахтунг. Там все резко подорожало. Кроме прочего, например, российские автодилеры не везут туда автомобили и запчасти, потому что большинство из них связано с международными концернами. Украинские не везут по понятным причинам. Запчасти кончаются, машины кончаются - а ведь в Крыму много украинской техники (те же “Богданы”).

Д.А. Банки не хотят открывать там свои отделения - боятся санкций.

С.К. Потихонечку в Крыму начинает замерзать время. Я могу понять желания жителей Крыма, я могу понять их сопротивление украинизации и всему украинскому на протяжении 20 лет. Но взрослые люди должны представлять себе последствия своих поступков. А они повели себя как дети малые. Они пошли за дяденькой, который предложил им конфетку, а в результате дяденька, заведя их за угол, попросил спустить штанишки. Вот в какой ситуации сейчас находятся жители Крыма.

Инфоблокада Майдана?

Д.А. Я читаю западную прессу. Все аналитические публикации на тему Украины посвящены вот этой силовой разборке, конфликту с Россией. Сам Майдан и революционная повестка фактически не освещаются и не анализируются. И рождаются мысли. Не представляется ли некоторой части западных элит выгодным замять тему Майдана, поскольку она представляется опасной для этой части западных элит? Она может быть опасна для них - как новый способ низовой самоорганизации общества на удицах. Вспоминается Occupy Wall Street - а ведь тут мы имеем дело с новым этапом, с развитием все того же движения.

С.К. Безусловно, одна из задач Путина и его военной PR-акции - перебить информационную волну, которая шла с Майдана. Действительно, сейчас, вместо того, чтобы смаковать детали украинской революции, мы выясняем, был ли кто-то убит в Славянске - а если был, то кто, и т.д. И эта цель во многом достигнута. К сожалению.

Д.А. У майдановцев была шикарная антикоррупционная программа. Она частично выполняется. Например, пикетируются заседания судейских коллегий, пытаются не дать избрать в главы этих коллегий каких-то совсем одиозных личностей. Но антикоррупционная компания и десоветизация должны были идти гораздо более широко.

Нет сомнения, что Путин хочет перебить этот информационный поток. Вопрос - нет ли у него союзников на Западе, которые Путина в этом его начинании вполне поддерживают?

С.К. Путин просто пользуется тем ветром, который дует обычно - и просто ставит под этот ветер свой парус. Медийная реальность такова, что катастрофы будут всегда на первых полосах. Существует некий лимит на количество информационных сообщений в единицу времени. Та же ситуация с информационным покрытием украинских событий. Невозможно говорить об Украине в четырех разных аспектах постоянно и одновременно. Поэтому сейчас выбирается один - военный.

Д.А. Начиная с Ocсupy Wall Street, все акции гражданского неповиновения на Западе подавляются силой, ни одно из них не достигает успеха, их вопросы с очень большим скрипом попадают в повестку дня политиков. Против протестующих может формироваться информационная блокада (мейнстримными СМИ) или подаваться массив крайне тенденциозной односторонней информации. Можно предположить, что некоторые силы на Западе напрямую заинтересованы в том, чтобы Путин применил силу против Майдана и его идей.

С.К. Я не думаю, что это так. Я вообще не склонен преувеличивать роль России в мировых процессах. В них Россия по-прежнему остается Верхней Вольтой с ракетами.

Д.А. Ты не считаешь, что украинский Майдан мог показаться некоторой части западных элит тревожным звоночком?

С.К. Думаю, что нет. Они считают, что их общество находится на таком уровне развития, на котором неактуальны те вопросы, которые ставил Майдан. Отчасти это так и есть. А что касается самого революционного духа - есть ли Майдан, нет ли Майдана… В последние 10 лет революционные процессы идут в целом ряде стран. В 90-х не было такого количества революций. Я думаю, что западные элиты видят опасность в радикальных группировках - террористических или полутеррористических. Вряд ли они предполагают, что революционное пламя Майдана куда-то к ним перекинется.

Инфоблокада Исландии

Д.А. Например, мне было очень подозрительно смотреть на освещение исландской темы. Англоязычная пресса практически ничего не писала о радикальных исландских новшествах в области выработки текста новой конституции. Не было никаких широких обсуждений в СМИ. Конечно, вряд ли редакторам поступали сигналы сверху. Это сработало чутье, чувство “формата”. Что-то они чувствуют, раз ничего не написали о фантастических преобразованиях в Исландии. Эти преобразования могут быть хороши или плохи - но это фантастика для современного мира.

С.К. Во-первых, они об исландских событиях просто могут тупо не знать.

Д.А. New York Times не знает? Что-то я не очень в это верю.

С.К. Да, может не знать. Как работают СМИ? Как мы с тобой. Мы берем новости, известные нам факты, общаемся с какими-то людьми - и все это вываливаем в наш с тобой разговор. Так же работает газета или телеканал. Если эта информация прошла мимо меня, то она не появляется в газете. Если эта информация попалась мне на глаза, но я счел ее неинтересной - то она в газете тоже не появляется.

Д.А. То есть конституция, принятая по интернету - это показалось им неинтересной новостью? То, что они отказались от услуг МВФ и от своих долгов - тоже?

С.К. Нет, как раз то, что они отказались от долга, в прессе освещалось.

Д.А. А все сопутствующее показалось неинтересным.

С.К. Или это просто прошло мимо них. К примеру, в день, когда это происходило, шла война в Ливии или еще что-то. Очень важен общий информационный фон. Любой пиарщик скажет, что продать любую новость на фоне 11 сентября было невозможно.

Д.А. Тем не менее, информация могла пройти хотя бы на какой-нибудь 11-й странице - но мы вообще не нашли адекватного текста об исландских преобразованиях с помощью поисковиков. Хоть начинай переводить исландские газеты. С исландского, который очень не похож на все остальные европейские языки.

С.К. Кстати говоря, это одна из причин. У самих исландцев, вероятно, нет привычки регулярно подавать сведения о себе на мировые информационные ленты.

На отмелях информационного потока

Д.А. Возможно, сами исландцы не вполне в курсе, насколько они революционны.

С.К. Как и киевляне - и вообще украинцы - не думали, что их революция приобретет международное значение. Они озаботились проблемой выдачи вовне информации - некий Возняк это начал делать, у него на Украинской Правде появилась рубрика “О сегодняшних событиях на разных языках”. Он стал просто делать информационные сводки, что произошло за день - на русском, английском, португальском и т.д., привлекая соотечественников за рубежом, которые знают соответствующие языки. Но это произошло в феврале. Первое подобное его сообщение появилось в феврале. До этого весь большой массив важной информации не переводился не то, что на английский - даже на русский, и до сих пор существует лишь на украинском.

Д.А. Да, Россия и Украина действительно информационно очень сильно оторваны от остального мира. Научное сообщество, проблемы которого мне по роду деятельности весьма близки, оторвано от мирового почти полностью. Все держится на нескольких людях. Буквально один из 100 человек имеет полноценные связи с мировым научным сообществом.

С.К. Потому что многие не владеют языками, не имеют возможности выезжать на конференции и, наконец, просто не понимают других - особенно это касается гуманитарных наук - по понятным причинам. Гомо советикус не был настрен на то, чтобы учиться, он считал, что является носителем истины и должен учить другие народы. Это осталось. Кроме того, есть общая проблема - то, что варится внутри какой-то культуры, не имеет адекватного выхода наружу. Есть, например, англоязычные форумы по Розе Мира? То же самое касается французов, немцев или чехов. Ты, например, знаешь, что происходит в Чешской Республике последние 10 лет, что там за процессы идут?

Д.А. Увы, понятия не имею.

С.К. О Венгрии до нас долетают какие-то сведения, потому что происходящее там имеет какой-то вопиющий характер.

Д.А. О Франции, естественно, знаю больше - она из топ-стран.

С.К. А ведь Чешская Республика - вполне приличная страна. Еще есть Бельгия или Швейцария. Аргентина или Бразилия.

Д.А. Возьмем музыку. Что я знаю о чешской продвинутой рок-музыке или электронной музыке? Да ничего я не знаю. А у меня нет сомнения, что она там есть, и есть там много хорошего.

С.К. А что мы знаем о Китае?

Д.А. Что там раз в несколько лет происходит съезд КПК и объявляется об очередной смене правителя. А еще происходят наводнения.

С.К. Что не там построили плотину - и смыло два города.

Д.А. Что художник Ай Вэйвэй опять подвергся гонениям со стороны властей.

С.К. А об Индии? В Индии в нулевых годах шли очень интересные политические процессы. Там полуфашистские силы поднимаются ступенька за ступенькой по политической пирамиде. И сейчас, похоже, они близки к ее вершине. И ведь Индия говорит по-английски. А знаем мы все равно немного, если не занимаемся темой вплотную. Поэтому я не думаю, что существует какой-то специальный заговор элит. Думаю, что просто соответствующая информация проходит мимо ушей.

Д.А. Казалось бы, нетривиальность происшедшего в Исландии в сочетании с фактом, что Исландия является европейской страной - все это представляло для западного читателя интерес.

С.К. Для тебя это новое явление, и в нем ты, может быть, видишь прототип каких-то вещей, которые в будущем станут реальностью мирового масштаба. Так же, как я считаю таким предвестием будущего выборы в Координационный совет оппозиции в России через интернет.

Д.А. Да, и соответствующие события словно подсвечиваются для меня неким светом. Я не прохожу мимо такой новости: “О! Она же светится!”

С.К. Да. А среднестатистический европеец, который читает, что исландцы отменили конституцию - даже редактор СМИ - думает: “Ну, исландцы - они даже молоко замороженное едят”. И читает дальше. Он помещает эту информацию скорее в разряд диковинок. Нужна большая компетентность, заинтересованность.

Какое информационное поле создают СМИ - это отдельный огромный вопрос. СМИ, выстраивая некую картину мира, даже будучи беспристрастными, все равно делают акценты на специфических новостях, на том, что продается. У них нет задачи - ни у одного СМИ - показать целостную картину мира. Они дают только разрозненные кусочки, которые мы сами собираем в картину. И ясно, что эта картина в той или иной степени отличается от реальности.

СМИ - это как демократия. Может быть, это не самая лучшая форма, но это этап, который нужно перетерпеть. В будущем, видимо, нас ждет всеобщий английский язык. А на локальном уровне - развитие электронных форм типа той, которой мы сейчас пользуемся. Люди, которые интересуются, как забивать гвозди, смогут в интернете найти об этом соответствующую информацию в 150 вариантах на 180 языках. Когда-нибудь напишут и об исландской конституции, надеюсь.

Коанистый кал

"Коанистый кал" - тонкохимическое вещество, используемое в научных экспериментах адептами дзэн.

Бабушка внучку из сангхи ждала

Коанистый кал она в ступе толкла

Но дедушка бабушку опередил

Ладони хлопком он дитя просветил

О восприятии постмодернизма

Темна вода во глубинах поверхностности.

Секуляризация как путь в Царство Божие

Текст написан в соавторстве с Федором Синельниковым.


Введение

Современный западный мир часто называют миром секулярным. Такой мир приверженцы тех или иных традиционных религиозных конфессий склонны называть «постхристианским», переживающим «апостасию» («отпадение») от «истинной веры». Однако такой взгляд, как нам представляется, основан на чисто формальном, внешнем подходе, который игнорирует суть Благой Вести Иисуса и концентрируется на ритуальных и догматических моментах, а также на авторитете в социуме иерархических структур соответствующих конфессий.

Мы постараемся показать, что секуляризация не есть уход от духа Благой Вести — но напротив, является возвратом к нему. А точнее, его продолжающимся выявлением в истории человечества. Более того, мы попытаемся поговорить о перспективах процесса секуляризации, который нам видится далеко не законченным. Сакрализация власти — вот то, что должно быть преодолено в процессе секуляризации. И проблема эта выходит далеко за рамки взаимоотношений светской власти и традиционных жреческих корпораций — поскольку власть может пытаться сакрализовать себя различными способами.

Мы не отрицаем, что, кроме Благой Вести Иисуса, мы можем попробовать найти и иные корни секуляризма. Но в этом тексте мы сконцентрируемся именно на одном этом источнике, учитывая, что критика секуляризма исходит прежде всего из кругов, считающих себя «христианскими» - а не от неких религиозно настроеных «новых эллинов», которым следовало бы доказывать причастность демократии, допустим, идее блага.

Поэтому в первой части нашего текста мы должны будем обратиться к основным принципам нашей библейской экзегезы — рассказать, как мы подходили к евангельским текстам, выявляя в них секулярный месседж.

Тем, кого вопросы экзегезы и герменевтики волнуют мало — можем посоветовать переходить сразу ко второй части нашего повествования, в которой говорится уже непосредственно о проблемах секуляризации и десакрализации (в частности, дается оценка нынешней фазы этого процесса и предлагается поразмыслить о его перспективах).

Мистическая этика как ключ к Евангелию

С помощью одного только герменевтического анализа текста к однозначным выводам относительно намерений подлинного Иисуса (живого человека, а не героя литературного произведения) придти невозможно.

Поэтому верификационным моментом остается для человека его собственное переживание Благой вести - откуда человеку светит свет. Если человек чувствует свет, сквозящий в тех или иных местах евангельского текста - именно на них ему и остается опираться. Никакой научной объективности здесь не может быть - но только этико-мистический выбор.

Если мы предполагаем, что Иисус обращался прежде всего ко "внутреннему человеку", к его врожденному чувству правды, свободы и любви, то именно наш "внутренний человек" только и может быть критерием оценки тех или иных текстов, пусть и считающихся в тех или иных сообществах сколь угодно авторитетными.

Таким образом, когда мы пытемся оценить те или иные реалии современной жизни, мы не должны в качестве доказательства той или иной точки зрения выводить итоговое суждение, апеллируя к евангельскому тексту как к авторитетному. Приведение цитат из евангельского текста будет не "причиной", не элементом доказательства, но коррелятом к остальным нашим месседжам, иллюстрирующим материалом и конструктивной познавательной метафорой. Мы пытаемся сопоставить эффект, производимый в нашем сознании тем или иным фрагментом евангельского текста или предания, со сходными переживаниями, вызываемыми иными ситуациями в нашей жизни.

Отсюда прорастает один из корней проблемы секуляризма и секуляризации. Никакая внешняя инстанция оказывается неправомочна навязывать нам "единственно правильную" интерпретацию слов Иисуса - и вообще, претендовать на априорную авторитетность, не спрашивая нашего согласия на принятие этой авторитетности.

Разрушение храма

В диалоге с самарянкой у колодца (в евангелии от Иоанна) возникает тема нового отношения к храму: «Наступает время, когда и не на горе сей, и не в Иерусалиме будете поклоняться Отцу». В евангелиях (и у синоптиков, и у Иоанна) мы встречаем еще одно свидетельство об отношении Иисуса к храму. Иисус говорил о разрушении существующего в Иерусалиме храма (что именно - точно мы сказать не можем) и (вос)создании нового храма. Он произносит эти слова в ответ на обращенный к Нему вопрос о Его метафизических полномочиях: кто Он - пророк, машиах, новый царь? И вот Его аудитория слышит: разрушьте этот храм - я создам новый. Смысл реплики Иисуса многозначен. Если Он говорит о храме только как строении, то "разрушьте" - это просто троллинг навязчивых оппонентов. Они не будут разрушать здание храма, но тогда и их вопрос о Его полномочиях провисает. Однако слова Иисуса можно трактовать и иначе: Иисус говорит не о строении, а о системе отношений. И это уже не троллинг, а призыв к духовному пробуждению. Он противопоставлял старому храму не новый храм - с новым культом и жречеством, а идею новых взаимоотношений людей в Боге и с Богом.

Весть Иисуса - это весть о том, что все в этом мире может и должно быть обожено, но никак не сакрализировано. Обожение прямо противопоставлено сакрализации. Там, где исчезает, охлаждается мечта о преображении, возникает священное. А где священное – там и богохульство, и кощунство, и святотатство.

Девальвация

В евангельском тексте есть один часто цитируемый момент: это слова Иисуса о монете с изображением кесаря. Часто они интерпретируют как прообраз разделения светской и конфессиональной власти или еще шире - светской и "духовой" сфер. Но, на наш взгляд, прочитывать этот фрагмент следует иначе. Речь в нем идет о том, что вообще все - божье. Но не в смысле собственности: у Бога нет семьи, частной собственности и государства. Смысл этого изречения Иисуса в сочетании с Его антихрамовыми акциями означает, что Бог вводится в мир повседневности, а мир повседневности возвращается к Богу. Но Бог здесь выступает не в качестве норматива, а как наполняющая секулярный мир изнутри олицетворенная идея солидарности и взаимной любви (разделение хлебов), терпимости ("не судите" и "прощайте").

Монета в этом фрагменте - это символ уходящего, преодолеваемого в преображении мира, в котором не женятся, не становятся начальниками, не продают и не покупают.

Удел кесаря девальвируется. Удел кесаря - это вовсе не мир финансов или сепарированной светской власти. Удел кесаря - власть как принцип. Именно поэтому все, что есть в мире, должно быть Божьим. И власть как система отношений на Земле должна уступить место новому порядку отношений. Тому, что ассоциируется с Царством Божиим.

Царство без власти

Претендовал ли Иисус на земную власть, на земное царство, противоположное царству кесаря по форме, но не по сути?

В евангелии от Иоанна отмечается, что Иисус удалился от тех, кто хотел объявить Его царем. Можно ли считать этот фрагмент достаточным свидетельством того, что Иисус не притязал на власть? В евангелии от Луки есть еще один фрагмент, который создает массу сложностей для экзегетов: это диалог апостолов и Иисуса о мечах в Гефсимании. Когда Иисус говорит ученикам о том, что нужно продать все, что они имеют и купить меч. В ответ они говорят: «вот два меча», но Он останавливает их: «довольно!». Возможно именно здесь и происходит та высшая победа над «миром», то преодоление сатанинского искушения, которое символически описывалось в начале евангелия от Матфея. Иисус отказывается взять меч и принимает Крест – Проклят всякий, висящий на древе. Именно здесь происходит чудо абсолютной десакрализации власти.

Здесь, кстати, проходит граница между двумя учителями: Иисусом и пророком Мухаммадом. Мухаммад спасает свою жизнь и миссию бегством из Мекки в Медину – хиджрой – с этого и начинается ислам. И как следствие Мухаммад берет в руки меч, отвергает идею Богочеловека Иисуса, Его смерти на кресте и Его Воскресения.

"Царство Божие" - это совсем не то, что обычно соотносится со словом "царство". Культурно-лингвистическая среда, в которой действовал Иисус, просто не имела соответствующего словаря, чтобы воспринять Его идею. Поэтому Он пользовался словом "царство", но пытался его перекодировать, в том числе и в притчах. Царство Божие - это такой порядок отношений, в которых Бог не царствует как всевластный монарх, но в котором люди живут, руководствуясь высшими ценностями, имеющими источником божество. Бог как личность соединяется с людьми - и все люди обретают богочеловечность.

Иисус мог бы воспользоваться словом "республика" – «перевести» его на язык своей аудитории. Но к этому времени "республика" фактически уже в обыденном сознании и означала "власть кесаря". Однако в Евангелии не идет речь и об эпохе "судей" - но именно о "царстве". Почему? Возможно, это делалось для усиления парадоксальности Вести, для ломки шаблона - что тут мы в очередной раз встречаемся с методикой Иисуса, с которой поставить рядом можно чань/дзэн-буддизм. Взламывающий броню обыденного восприятия парадокс в данном случае - поименовать "царством" то, в чем в принципе нет того, что составляет суть любого царства. В чем нет власти, потому что есть любовь и свобода.

Различия в трактовках терминов "царь" и "царство" Иисусом и Его слушателями - одна из линий трагедии, происшедшей в Палестине. Слова о Царстве, слова Иисуса о том, что "Царство посреди вас" воспринимались как покушение Иисуса на царское достоинство - и властями, и значительной частью аудитории. Иисус оказывался непостижим для людей, воспринимавших мир в категориях власти и могущества. Непостижим - и опасен.

Может быть, некорректно говорить, что Он остался совершенно не понят. Возможно, некоторые поняли Его слишком хорошо. Его весть разрушала не просто санхедрин или правление римского префекта Понтия Пилата, не просто власть жречества и иродовой династии, власть римского императора - она деконструировала власть как систему отношений на Земле. Слова о том, что "придут римляне и овладеют нашим народом", будут потом повторять охранители всех времен и народов: "Как же так, мы откажемся от власти и насилия, но ЭТИ-то не откажутся, они придут сюда, возьмут наших жен и детей, наш Берлин или Москву, Нью-Йорк или Париж". Но что бы не пытались сделать консерваторы, они не в силах остановить действие Его вести, прозвучавшей 2000 лет назад.

Иисус отказывается от власти. По парадоксальному выражению Бердяева, высшее иерархическое положение в мире - быть распятым. Распятый Бог - это не просто для иудеев соблазн, а для эллинов - безумие. как показывает опыт павла очень даже можно втиснуть подвиг Иисуса в традиционные рабские идеологемы и объявить, что всякая власть от Бога. Подлог Павла не просто в том, что он говорит о том, что всякая власть от Бога - это мог повторить любой "язычник" или иудей. Подлог Павла в том, что всякая власть от Бога, которого на Земле выразил через Себя Иисус.

Так вот распятый Бог - это такой удар по власти, от которого она уже никогда не сможет оправиться. Да, будут постоянно предприниматься попытки Его именем освящать бойни и казни, но каждая такая бойня и казнь ведут к еще большему опрокидыванию демонической системы, к еще большему разделению царства сатаны в самом себе.

Богочеловек на Кресте - это победа богочеловека над падшестью этого мира, выражающейся не в каком-то абстрактном "грехе", а во вполне оформленном порядке отношений - соблазне могущества и стремлении придать этому могуществу высшую санкцию. Именно из этой победы Иисуса следует уже победа над смертью - Воскресение.

Есть ли у Бога собственность?

Итак, старый порядок отношений господства и рабства Иисусом упраздняется. Выше мы упомянули евангельский эпизод с монетой, указав на неправомерность общепринятой «псевдосекулярной» трактовки эпизода — что из него следует не разделение сфер «светского» и «духовного», но упразднение этой оппозиции в принципе, в которой исчезают кесари и трансформируется образ Бога. Какая может быть собственность у Бога? Может ли Тот, Кто не может называться словами "сила" и "власть", иметь собственность? Ответ «да» практически неизбежно порождает иерократию, которая назначает себя наместником Бога на земле.

Именно потому что свобода есть божественный первопринцип, Бог отказывается тем самым от "принадлежности". Ему ничего не принадлежит, так как в обратном случае Его дар свободы был бы не полным, был бы ограниченным суррогатом. Бог - вообще по ту сторону обладания/необладания. Заявлять о том, что Ему что-то принадлежит, значит принижать Его образ. "Отдайте Богу Божье" - это коан, выводящий на новый уровень сознания парадоксальный медитативный объект. Этот коан высвечивает весь абсурд идеи, что Богу может что-то принадлежать, или что у Него можно что-то забрать.

Божество деградации из машины

Само представление о "власти Бога" может приводить человека - когда от него требуется социальная активность - в положение зрителя представления, заканчивающегося пришествием "бога из машины". Упование на божество как на власть - как мы знаем из марксистской (и не только) антиклерикальной критики - действительно может препятствовать социальному действию. Но не обязательно - обратным примером являются кальвинисты, да и идею джихада забывать тоже не будем.

Но и пассивное, и активное поведение человека, руководствующимся концептом "божественной власти" - весьма проблемно. Активный человек, скорее всего, сочтет себя реализатором божественной воли, ее проводником, посланником Бога - и выдаст с большой вероятностью свою собственную волю за волю Бога, а себя назначит его наместником и "голосом".

Пассивный же человек будет принимать как божественного посланника того самого "активиста". В результате образ Бога, будучи девальвируем в ходе многообразных легитимаций властных отношений во всей их драматичности и неприглядности, оказывается образом, наделенным жестокими тираническими чертами.

Все свои фрустрации пассивный человек пытается преодолеть, устраивая себе личный концептуально-экзистенциальный театр. Он ждет то самое упомянутое выше "божество из машины", которое придет и все исправит. Активный же человек вполне поощряет такие верования - говоря, что в падшем мире иначе и быть не может, а претензии на трансформацию к лучшему этого мира есть гордыня и - мало того - узурпация той самой божественной власти, которую активный человек репрезентирует на земле. Оказывается, что такому божеству неугодны трансформации в благую сторону. Ему угодна смиренная деградация, и шокирующий мировой перформанс в конце "мира-как-театра".

Конечно, сам принцип надежды и веры в благой финал - например, в конечное просветление всех живых существ - мы тут под сомнение поставить не пытаемся. Но такая вера и такая надежда должна давать свой творческий плод, трансформирующий Вселенную, которую Бог творит в том числе и нашими руками.

Несть бога-власти, аще не от власти

Но образ Бога, покровительствующего любой власти и мировой деградации, видится нашему этическому созанию как весьма замутненный. Смирение как принятие ситуаций как они есть, чувство присутвия Бога в жизни человека и помощи "свыше", практика недеяния - все это может иметь следствием самые различные варианты поведения. Но идея власти Бога легитимирует отношения насилия - поскольку мое представление о добре оказывается хорошо и правильно называть силой - если у меня самого сил достаточно много. А если сил мало - то идея власти Бога органично приводит к тезису, что от Бога происходит всякая власть, а откуда же еще может быть власть, если власть оказывается едва ли не главным и наиболее "почитаемым" именем божества?

Сама идея троичности и равнодостоинства ипостасей - вкупе с учением о богочеловеке - пробивает брешь в учении о "божественной власти". Этот этически мотивированный онтологический удар по принципам иерархизма затем начинает проявлять себя и в социально-политической сфере. Идея богочеловека и Троицы создает метафизические предпосылки для разделения властей и гуманизации политической жизни. Здесь, конечно же, можно увидеть формализм. Но даже если в данном случае мы имеем формальное сходство не связанных друг с другом феноменов, оно само по себе любопытно. Идея богочеловека ведет к осознанию человеческого достоинства в гражданском, социальном пространстве. Идея трех ипостасей приучает к тому, что выражение Бога в мире имеет устойчивые, субстанциональные качества. Примечательно, что и в еврейской, и в исламской культурах, не знающих идеи богочеловека и настаивающих на монизме Бога, существовала тенденция к моноцентричности власти.

Слово "сакральное" и его производные в нашем дискурсе обозначают чисто социальные явления типа табуирования, но не отсылают к высшей запредельной реальности. Государственность охотно берет на себя функцию охранника любых сакральностей. Если сакральным не является оно само, то отблеск сакральности на него бросают те "святыни", которые государство, по словам его идеологов, защищает.

В итоге государство оказывается предельно заинтересованным в легитимирующих его "святынях" - мало того, земная власть поэтому принимает активнейшее участие не только в определении того, что такое "святыня" и какие реалии будут наделены подобным статусом, но и в формировании в обществе удобных, соответствующих целям власти образов высшей реальности, "образов Бога".

Секуляризация как акратизация

Секуляризация в широком смысле слова - двусторонний процесс десакрализации власти и анархизации (акратизации) образа высшей реальности - есть лейтмотив позитивного аспекта эволюции авраамической религиозности и поставраамических явлений духовной, культурной, интеллектуальной жизни соответствующих сообществ. Можно и универсализировать эту позицию - сказав, что секуляризация есть стержень любой мистической традиции на планете (вспомним естественность даосов или идеалы внеритуального освобождения в индо-буддийских "общинах пути").

Следует отличать подлинную секуляризацию от ее симулякров. Подлинная секуляризация подразумевает отказ от какого бы то ни было утверждения понятия насильственной власти как позитивной ценности. И нет принципиальной разницы, кто или что именно выступает легитиматором власти - сверъестественный субъект, безличный мировой закон или некий коллективный субъект вроде "народа" или "общества".

Именно акратическая онтология позволяет говорить о том, как именно возможно духовное противостояние, казалось бы, маленьких и слабых большим и сильным. Свобода и любовь находятся вне категорий силы как таковой, а потому недосягаемы для силы. "Иго мое легко".

Помощь "свыше"

Следует, конечно, сказать, что в этой сфере, как и в других предельных для понимания сферах, в осмыслении никак не получится обойтись без антиномий и эпистемологического антиуниверсализма.

Вопрос о силе, к примеру, оказывается сопряжен с вопросом о помощи. Допустимо ли онтологически и этически обращаться к высшей реальности за помощью - а если в одних случаях можно, а в других нельзя - то в каком месте проводится демаркация?

Как сочетаются помощь и ненасилие?

Мы можем просить какую угодно помощь (об уместности тех или иных просьб - не здесь), но мы не вправе, считая, что получили ее, обосновывать полученной помощью свою власть и говорить "Трепещите, языцы, и покоряйтеся, яко с нами Бог". Неэтично ссылаться на Бога как на творца своих побед и "подельника" - прежде всего в делах власти. Ощущение божественной помощи - сугубо внутреннее, экзистенциальное, в высшем смысле слова субъективное ощущение (кстати, велика вероятность грубых аберраций), и универсализировать это чувство неправомерно. Иначе начнется соревнование, кому Бог помогает больше, чем другим, что выльется в "священную войну" - и в этой войне божество любви отойдет от враждующих и утвердится образ божества силы, который поддерживает самых сильных. А наиболее достойным действием в таком мире окажется захват власти над Вселенной и загон живых существ к счастью железной рукой.

Итак, секуляризация оказывается путем религиозной скромности. Дело тут обстоит примерно так же, как и с лейбницевым тезисом о "лучшем из возможных миров". В таком лучшем из миров все, что с человеком случается, он должен воспринимать как лучшее из возможного. Действительно, человек может даже самую тяжелую для себя ситуацию воспринимать как учебную, но он не имеет права универсализировать свой взгляд и навязывать его тем, кто учиться в данной ситуации не хочет. Так и в нашем случае - умалчивая уже о том, что помощь в не-благих делах не может поступать из благих источников - получение помощи нельзя универсализировать, присваивая себе в обществе статус "эксклюзивного получателя помощи".

Сходные, возможно, моменты мы имеем, когда говорим о "богообщении" или "духовидении".

Любое конкретное настаивание на просьбе предполагает, что мы не просто знаем, что именно нам необходимо. Мы полагаем, что все остальные условия ситуации пренебрежимы и отказываемся рассматривать иные варианты. То есть недопустимо, чтобы просьбы становились требованиями. Евангельский текст вкладывает в уста Иисуса такие слова: "Отец Вам Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом". Бог знает о нуждах прежде просьб.

Вся 6-я глава Евангелия от Матфея - часть Нагорной проповеди - посвящена как раз проблематике секуляризации и присущей секулярному сознанию скромности. Этот отрывок текста предостерегает от совершения напоказ деяний благотворительности, от ритуальных действий в публичных местах, даже специально для этого предназначенных, от лишних просьб в молитвах.

Это и есть проповедь секуляризации.

Этапы секуляризации

Ярким примером призыва к секуляризации является евангельский запрет называть другого человека "отцом", "учителем" или "наставником" - а, стало быть, и пытаться именовать себя подобным образом. Фактически, эта фраза дезавуирует все те титулы и права, которые попытались взять себе разнообразные жреческие иерархии, пытающиеся предстать эксклюзивными дистрибьюторами послания Иисуса.

Клерикализм, жреческая корпорация, культ "святынь", священных языков, священных книг, избранных народов, святых земель, сакральных строений - все это можно рассматривать как попытку противодействия импульсу Благой Вести.

Протестантская революция совершила в деле секуляризации немало. Не подвергся секуляризации культ священной книги и, соответственно, священной истории. Но, парадоксальным образом, именно концентрация внимания адептов новых христианских течений на этой самой книге и на этой самой истории привела к революции и в этой сфере - к критической библеистике и радикальному протестантскому богословию.

Итак, секуляризация - это вовсе не только отделение государства от церкви. Бог вовсе не освящает земную власть. У земной власти монархов и священников нет ни божественных источников, ни божественных ориентиров. Тезис «всякая власть от Бога» не имеет никакого обоснования в Вести Иисуса. Власть как принцип отношений - от дьявола. Соответственно, задача наша состоит в смягчении институций управления и социальной организации. И секуляризация дает мощнейший импульс их смягчению.

Как говорил С. Франк, демократия - это вовсе не власть всех, это свобода всех. То есть в любом социальном организме нужно стремиться к расширению тех отношений, которые базируются на принципе свободы. И западное гражданское общество как раз продемонстрировало в истории способность к такому расширению.

Cекуляризация - это именно процесс. Она не может быть мыслима в статике. Пока где-либо существует власть как принцип отношений - она всегда легитимируется тем или иным сакральным образом. Вопрос лишь в степени и характере подобной легитимации. Такая легитимация может прикрываться этическими конструктами - а в пределе может не прикрываться ничем, и сакральность будет выражаться только принципом величия, то есть той самой силы и власти.

Общественный договор и десакрализация

Является ли процесс секуляризации обезбоживанием мира? Ведет ли он к обезбоживанию? Почему "Бог умер"? Тут нужно сделать несколько уточнений. Какой именно бог/Бог умер? Если говорить о боге как идеологеме, фундирующей иерархический социальный порядок, то такой бог в условиях секуляризации и демократии действительно исчез. Общество, основанное на идее рационального общественного договора, просто перестало нуждаться в боге как источнике сакрализации власти. Одновременно происходил процесс развития науки. В словах Лапласа о том, что он не нуждается в этой гипотезе для объяснения мира, раскрывается смысл, оказавшийся недоступным самому Лапласу. Как замечал Э. Мак-Миллан, рост научных знаний о мире вел вовсе не к девальвации образа Бога, а к его очищению: Бог перестал быть "богом для лакун" и все больше открывался как Бог личной экзистенции. Это означает, что секуляризация освобождает и социальное пространство, и сердце человека для восприятия более адекватного образа Бога.

Хабермас настаивал, что секулярное гуманистическое общество сохраняет способность искать свои основания в себе самом, не обращаясь к метафизике. Это верно и в том смысле, что область социально-политической жизни не нуждается в новой клерикальной компоненте, и в том смысле, что совсем не нужно в политику возвращать "бога для лакун". Однако само основание этого общества базируется на высокой евангельской мистической этике - и вполне допустимо отслеживать эту основу и пути ее раскрытия в истории.

Идея общественного договора возникает благодаря действенному развертыванию Вести Иисуса. Идея договора Бога и человека, укорененная в иудео-христианском мифе, создает условия для организации политической сферы как диалогического договорного пространства. Но - только условие. Возникновение идеи богочеловека в христианстве порождает в социально-политическом пространсте идею самоценного и политически свободного (а значит и ответственного) индивида. Договор между такими людьми - это договор о взаимной свободе и солидарности.

В социально-политическом пространстве идея самоценного и политически свободного (а значит и ответственного) индивида возникает из идеи богочеловека, которая в свою очередь, была открыта в христианстве. Ее источником была Весть Иисуса, не просто повторившего "вы боги", но умывшего ноги ученикам и призывавшего людей обращаться к Богу Abba – папа. Достоинство человека было поднято тогда на чрезвычайную высоту. Человека, не только готового взять крест и следовать за Ним, но любого, живущего на земле. Если «вы – боги», дети любящего Папы и Царство посреди вас, то здесь и возникает Новый Завет – договор людей друг с другом в Боге. Весть Иисуса придала идее демократии метафизические основания, необходимые для ее устойчивого развития.

Итак, Благая Весть трансформирует иудеохристианскую идею договора между Богом и человеком в идею общественного договора следующим образом. Тезисы "царство посреди вас (между вами)" и "вы боги" задают необходимость общественного договора, поскольку другие люди - это тоже боги. Общественный договор - это договор богов с богами. Царство Божие - это идеал гражданского общества, где все реализовали свои божественные качества, где все - боги, и где "Бог будет все во всем".

Симулятивная секуляризация.

Власть нынче не отсылает себя непосредственно к внемировой реальности - но не перестала нуждаться в сакрализации. Эта сакрализация теперь может отсылать не к "небесам", а к вполне, казалось бы, земным вещам, становящимся идолами: "народу", "обществу", "родине", "партии", "безопасности", "стабильности", "благосостоянию" - наконец, просто к "благу", универсальному, личному или общественному. Эти понятия отчуждаются - и становятся именами "богов". Отсюда берутся все эти "Германии превыше всего".

Проблема в том, что тоталитарные "социалистические" государства тоже основывались на "теории общественного договора". Коллективный субъект (точнее, виртуальный, симулятивный коллективный субъект) может стать настоящим идолом, требующим кровавых жертв, имеющим свой культ, жречество и т.д. Таким образом, формальной секуляризации недостаточно. Теория общественного договора сама по себе не может избавить человека от сакрализации власти. Просто это будет сакрализация нового типа - но в основе ее останутся все те же принципы.

В проблеме «секулярных диктатур» есть важный элемент. Формально признавая секулярную демократию и при этом в политической реальности создавая сакрализованную диктатуру, эти режимы оказываются в совершенно шизофреническом состоянии. Кроме того, очевидна их тотальная ложь, в которой они нуждаются из-за собственной идейной несостоятельности. Если феодал средневековья мог искренне обосновывать свои права на власть и собственность кровью и верой в Бога, то светские диктатуры вынуждены рядиться в чужую одежду (демократия, народное представительство, свобода прессы).

Когда мы говорим о власти "общества" или "народа" - да еще добавляем тезисы о научных принципах организации общества - мы получаем в итоге просто новый объект поклонения (он же - инструмент манипуляции). В некоторых случаях еще добавляется "партия". Мы продолжаем иметь культ государственной символики.

Проблема не снимается окончательно и в «секулярных демократиях». Постольку, поскольку даже и в западных обществах остается насильственная власть - значит, в какой-то степени эта власть сакрализуется. Вопрос - как, в каких масштабах и в каких областях. Это значит, что насилие легитимируется с помощью некоего образа божества, чье основное качество (или хотя бы одно из) - сила. Процесс секуляризации не закончен и в западных демократиях. И закончен он будет, когда в обществе исчезнет принуждение как таковое.

Поэтому отделение светской власти от "церкви" - всего лишь первый шаг на пути секуляризации, причем шаг, который часто является обоюдной попыткой симуляции. Симулировать власти пытаются сам процесс освобождения, эмансипации человека. Во-первых, в ряде случаев вполне могут сохраняться неформальные связи между светскими и клерикальными властными корпорациями. Во-вторых, между самими этими корпорациями может вестись борьба за перераспределение власти. Собственно, эта борьба и послужила триггером для реализации сути Благой Вести в вопросе секуляризации. Цветок человеческой эмансипации как раз и пророс в трещине, образовавшейся в ходе борьбы корпораций. Трещина едва не сомкнулась - вспомним атеистические диктатуры XX века. Тогда особенно явной стала сама суть сакрализации власти - когда привычные типы сакрализации сменились типами новыми.

Но наука и техника отнюдь не выводят человека из сакрализационного соблазна. Наука как раз и заостряет свое внимание на проблеме силы и власти. Она может становиться новой обслугой земных правителей, легитимируя свою власть ссылками на высший авторитет (безличного мирового закона), а, главное, чудесами. При этом мировой закон обуславливает чудеса, которые существуют только в нем и могут происходить только сообразно с ним, а сами чудеса призваны подкрепить веру в мировой закон.

Таким образом рождается новая религия - религия сциентизма. И работа секуляризации должна идти сразу по нескольким линиям, поскольку в современном обществе сакрализуют власть и навязывают силовой образ божества не одна корпорация, а множество. Это корпорации разного типа с внешне весьма несхожими учениями. Например, научные и традиционные жреческие корпорации находятся в состоянии более и менее жесткого противоборства - прямого и идейного. Научная корпорация официально позиционирует себя как поборник секуляризации, но на самом деле предлагает симулякр - "веру в науку". Подлинная секуляризация должна будет вызвать достаточно радикальную трансформацию социума, связанную с освобождением его от власти "нового жречества" с его "новой сакральностью" и порабощением духа человека.

Итак, даже и современная либеральная демократия представляется нам недостаточно секулярной - а часто и вовсе симулятивно секулярной, псевдо-секулярной. Мы уже не говорим о неких атавистических явлениях социальной жизни вроде клятвы на библейском тексте при инаугурации президента США. Более глубокая проблема в том, что и в современной "секулярной" демократии сохраняется принуждение. Абсолютная же секуляризация будет достигнута только в том, что Иисус называл словами "Царство Божие" - в реальности свободы и любви, в которой нет места принуждению.

Перспективы секуляризации

Власть - даже секулярная - обладает сакральным характером уже просто потому, что она власть.

Поскольку чистый принцип силы (насильственной власти) внеэтичен или антиэтичен, то любое общество, вынужденное его использовать, склонно прикрывать его тем или иным благим обоснованием.

Но это означает, что закончиться процесс секуляризации может преображением человечества, преодолением эгоистичности и склонности к насильственному самоутверждению за счет других. "По эту сторону" истории мы можем лишь находиться в состоянии перманентной десакрализации власти, в осуществлении секулярной революции. И не стоит выдавать желаемое за действительное, объявлять победу раньше времени — иначе секулярность окажется лишь потемкинской деревней.

Пределом секуляризации можно мыслить Духовную Вселенную, Царство Небесное, Республику Божью. Иисус и Его Церковь в окончательном соединении - это и есть обоженный мир, секулум, в котором Бог - все во всем.

Мы не беремся утверждать, что в будущем реализуется тот или иной сценарий. Как будет преодолено окончательно насилие - нам неведомо. И как будет происходить Второе Пришествие (для нас оно значит то же, что и приход Царства Божиего, окончательное преображение нашей реальности в духе свободы и любви) — тоже. Говорить, что зло непреодолимо в этом эоне — неправильно, если только мы как раз и не берем преодоление зла как границу эонов. Но тогда это не утверждение, а определение. Преодоление зла будет означать смену эонов, а смена эонов - преодоление зла.

Заключение

Суть сакрализации власти остается все той же - власть берет на себя право говорить от имени некоего высшего личного или безличного начала. Власть пытается представить себя высшим транслятором и репрезентатором в мире этого самого блага и истины - словно само благо и истина непосредственно действуют и вещают через ее представителей. "Учение Маркса всесильно, потому что оно верно".

Власть есть благо и власть как благо - вот основа подмены, о которой идет речь. Власть не является ни благом, ни истиной. Сакрализация власти есть присвоение властью статуса блага и истины. Десакрализация - ее же мы тут и называем секуляризацией - есть процесс разведения в стороны понятия власти с одной стороны и понятий истины и блага - с другой. Правда, при полном разведении этих понятий власть как таковая исчезнет в принципе.

Прогресс "секулярной демократии" в том, что власть начинает мыслиться как инструмент и не более, а государство - как вспомогательный социальный механизм. В итоге власти становится меньше, а сотрудничества в свободе и любви - больше. Развиваются самоуправление, личная ответственность и права человека. Структуры власти, не легитимирующие себя самовыданной себе якобы "божественной" санкцией, дают больше пространства для любви и свободы, так как не дерзают относить себя непосредственно к благу и истине - и не заставляют людей воспринимать себя в качестве прямо с ними соотнесенной.

Еще раз уточним, что мы ведем речь о процессе, который идет от древних предельно сакрализованных деспотий через современную секулярную демократию к высшему состоянию человечества, в котором нет власти как системы отношений. Если проследить процесс от древности до современности, то этот вектор, как нам представляется, открывается с очевидностью. Мы не призываем прямо начиная с завтрашнего дня отказываться от услуг нотариуса. Мы понимаем, что с громилой в подворотне у общества пока что есть проблемы — и проблемы эти общество не в состоянии сегодня разрешить полностью ненасильственным образом. Громила - это не результат десакрализации власти, это просто другой модус ее сакрализации, поскольку такой громила в своих собственных глазах прав именно потому, что силен, он сакрализует свое "эго" и свою "силу". Однако путь развития человечества — именно в минимизации насилия и в повышении уровня осознанности всех членов социума. Это постепенный процесс, в котором радикальные эксперименты проводятся либо небольшими группами, либо на небольших временных промежутках. Но эти эксперименты по минимизации принципа насилия имеют свои результаты, как вполне практические, так и экзистенциальные — и эти результаты, интегрируясь в социальную ткань, способствуют дальнейшей трансформации социума на пути к акратии. В этом анархическом или акратическом обществе высшего типа, можно сказать, будет иметь место сакральность настоящая, "естественная" - свобода, любовь и творчество, сострадание, совесть и прочие вещи, которые для человека составляют саму его суть как живого существа, и чей свет замутняется страхами, страстями, ложными идентификациями и, конечно, обманом. 

Сергей Кладо в недавней личной беседе с ним одного из авторов этого текста высказал мысль следующего рода. Власть, по его мнению, бывает трех типов. Прямая власть силы, власть "денег" и власть обмана. Мы долго обсуждали проблемы второго типа власти (обсуждались идеи "товара", "соблазна", "силового влечения") - но в нашем случае интереснее всего третий пункт. Действительно, сакрализация власти может иметь успех только в том случае, если речь идет о власти-как-обмане.

Секулярная демократия предполагает повышение уровня квалификации социума, умения распознавать технологии, с помощью которых власть пытается изобразить из себя божество. Секулярная демократия дает возможности для работы над увеличением числа степеней свободы социума и индивидуума. От имени человека вещать непогрешимые истины все же сложнее, чем от имени божества. Именно поэтому "секулярный" тоталитаризм отчуждает индивидуальность и предпочитает говорить от имени виртуального коллективного субъекта. Именно поэтому работа над индивидуализацией, являющейся аспектом общего секляризационного процесса, должна быть продолжена - поскольку, парадоксальным (или, точнее, диалектическим) образом, путь к соединению всех в любви лежит именно через развитие полноценной самостоятельной ответственной индивидуальности. Секуляризация - так, как мы попытались ее обрисовать - представляется нам путем к Царствию Божию. Царству без власти.